В платье из белой серебряной парчи, в чепце, усыпанном драгоценностями, королева Франции ехала в Абвиль. Она восседала на своей белой верховой лошади в роскошной попоне, похожая на героиню волшебной легенды, и леди Гилфорд, присматривавшая за ней с младенчества, думала, что она совсем не похожа на ту веселую, смешливую девушку, которую она знала при английском дворе. Мария Тюдор стала трагической героиней в драме, что разыгрывалась вокруг них. Однако смена роли ничуть не умалила ее красоты.

И все это сверкающее великолепие — лишь обрамление для такой скорби! — подумала леди Гилфорд. — Но она это переживет. Переживет ли? Не было ли это слишком легковесным решением, продиктованным одной лишь надеждой?

Существовала ли на свете девушка столь же целеустремленная, как Мария Тюдор? И не решила ли она много лет назад, что единственный мужчина, которого она с радостью примет в мужья, — это Чарльз Брэндон?

Ее фрейлины — а их было тридцать — разительно отличались от своей госпожи. Они с нетерпением предвкушали жизнь при французском дворе. Веселые и хорошенькие в своем алом бархате и драгоценностях, они служили живым контрастом для облаченной в белое королевы.

Впереди ехали несколько сотен английских всадников и лучников, ибо, хотя они и прибыли с миром, Генрих заявил, что не мешает показать французам стать английских воинов. За ними следовали английские дворяне, а бок о бок с ними ехали французы того же ранга. Приятное зрелище для простолюдинов, вышедших поглазеть на кавалькаду и привыкших видеть, как люди маршируют на войну.

Леди Гилфорд ощутила легкое беспокойство, когда юноша на резвом коне поравнялся с верховой лошадью Марии. Этот человек внушал ей тревогу с той самой минуты, как она его увидела. Нельзя было отрицать его несомненную привлекательность. Он сидел в седле так, словно составлял с конем единое целое, а конь был ему под стать. Он был изысканно одет; его лицо из тех, что врезаются в память — возможно, из-за живых, насмешливых глаз или необычайно длинного носа, который почему-то лишь добавлял ему шарма.

Что скрывалось за этой изящной и весьма притягательной внешностью? Что могло твориться в душе человека честолюбивого, который считал себя в одном шаге от трона и теперь видел в лице этой изысканной, хоть и несколько печальной девушки, крушение всех своих надежд?

Он должен ее ненавидеть.

Если это и было так, он, безусловно, умел скрывать свои чувства; его темные глаза ласкали ее так, как, по мнению леди Гилфорд, было в высшей степени неприлично. Он был дерзок, это было очевидно. Интересно будет посмотреть, как далеко он осмелится зайти, когда на сцене появится король.

Франциск, сдерживая коня, улыбнулся Марии.

— Я не мог устоять перед удовольствием ехать рядом с вами.

— Как вы добры ко мне!

— Хотелось бы мне иметь возможность показать вам, насколько я могу быть добр.

— Я училась говорить по-французски и понимать французские обычаи, — со значением ответила Мария.

Она увидела, как его губы тронула улыбка. Он понял: она давала ему понять, что готова к пышным комплиментам и не придаст им большего значения, чем они того заслуживают.

— Я открою вам секрет, — сказал он. — С тех пор как я услышал, что нашей королевой станет английская принцесса, я очень много думал об англичанах.

— В таком случае мы встречаемся не как чужие, — ответила она.

— Это делает меня счастливым. Я был бы безутешен, если бы не стал добрым другом той, кто, без сомнения, является прекраснейшей дамой в мире.

— Вы объездили весь мир?

— Чтобы распознать совершенство, не нужно путешествовать.

— Как и для того, чтобы льстить, по-видимому.

— Мадам ла Рен, вам невозможно польстить, ибо даже то, что покажется пределом всяческих преувеличений, все равно не передаст и доли ваших чар.

Мария рассмеялась — впервые с тех пор, как прибыла во Францию.

— Хорошо, что я была готова, — сказала она. — Скажите, когда я увижусь с королем?

— Планировалось, что это произойдет в его городе Абвиле, но, клянусь, ему не хватит терпения дожидаться вашего приезда. Знаете, меня не удивит, если вдруг мы увидим отряд всадников, скачущих нам навстречу во главе с нетерпеливым женихом, который больше не в силах ждать, чтобы хоть мельком взглянуть на свою невесту.

— Если вы увидите такой отряд, умоляю, предупредите меня.

— В этом не будет нужды. Вы бы услышали, как народ до хрипоты приветствует Отца своего народа.

— Короля очень любят во Франции?

— О да, его любят, — сказал Франциск. — У него было много лет, чтобы завоевать любовь своего народа.

Она бросила на него острый взгляд. В его голосе звучала горечь. Неудивительно. Он, безусловно, был честолюбив. «Пресвятая Матерь, — подумала Мария, — как же он, должно быть, ненавидит меня, ведь одно мое присутствие здесь угрожает его надеждам».

Быть объектом ненависти такого человека было бы волнующе; и, несмотря на все его льстивые речи, он должен ее ненавидеть.

Странно, но размышления о его чувствах к ней пробудили в ней больший интерес к жизни, чем когда-либо с тех пор, как она поняла, что ей не избежать этого французского брака.

«По крайней мере, — подумала она, — я должна быть ему благодарна за то, что он добавил немного остроты в мое унылое существование».

Франциск ее не ненавидел, отнюдь. Он был слишком галантен, чтобы ненавидеть столь прекрасную женщину. К тому же в ней чувствовался характер, он это ощущал, и она была далеко не в восторге от перспективы брака со старым Людовиком. Это было неудивительно. Как все было бы иначе, прибудь она во Францию, чтобы выйти замуж за другого короля. За короля ее возраста! Какая ирония судьбы — отдать эту прелестную, полную жизни девушку болезненному старику Людовику, а ему самому — хилую Клод.

«Какая бы из нас вышла пара! — подумал Франциск. — Жизнь — лукавый бесенок, обожающий дразнить и искушать».

Он продолжал говорить с ней, рассказывая о нравах и обычаях французского двора, расспрашивая ее об английских. Его веселость была заразительна, и леди Гилфорд была несколько встревожена, снова услышав смех Марии. Она так хотела услышать этот звук, но то, что его вызвал этот опасный молодой человек, могло быть дурным знаком. Не то чтобы Мария могла поддаться его обаянию. Была и польза в ее преданности Чарльзу Брэндону. Она останется верна своей любви к нему, а значит, ни один француз, сколь бы очарователен и галантен он ни был, не сможет отвратить ее от долга перед королем.

Франциск, почувствовав ее скрытую печаль, сумел придать ту же нотку и своему поведению. Он словно намекал, что, хотя ему и доставляет величайшее удовольствие находиться в ее обществе, он не может забыть, что она — невеста другого.

Леди Гилфорд решила при первой же возможности предупредить Марию, что у французов есть манера намекать на глубокую вовлеченность, когда их чувства задеты лишь слегка.

Отряд находился в двух километрах от Абвиля, когда, как и предсказывал Франциск, им навстречу вылетел отряд всадников.

Мария почувствовала, как ее тело онемело от страха. Она знала: настал момент, когда ее представят мужу.

— Король! — услышала она крики вокруг, и лошадей тут же остановили. Людовик выехал вперед и приблизился к своей невесте.

Она со страхом бросила на него первый быстрый взгляд и увидела лицо, в общем-то незлое, хотя его жадное нетерпение в этот миг ее встревожило. Слишком выпуклые глаза, толстые сухие губы, и — она с отвращением заметила это — отекшая шея.

Она молча молилась о мужестве и способности скрыть свои чувства и приготовилась спешиться, чтобы преклонить колени перед королем Франции.

— Нет, нет, — воскликнул он, — это я должен преклоняться перед такой красотой.

Он сошел с коня и, ступая довольно скованно, подошел к ней. Дофин спешился и стоял по стойке «смирно». Мария знала, что молодой человек наблюдает за ними, улавливая каждую эмоцию, отразившуюся на их лицах.

«Боже, помоги мне, — молилась Мария. — Не дай мне выдать своих чувств».

Король взял ее руку; она почувствовала его поцелуи на своей коже и заставила себя не отпрянуть. Теперь эти выпуклые глаза изучали ее лицо под усыпанным драгоценностями чепцом, ее юную, но пышную фигуру в серебряной парче.

— Так юна, — пробормотал Людовик. — Так прекрасна. Значит, они не солгали мне.

Он, казалось, почувствовал ее страх, потому что крепко сжал ее руку и сказал:

— Не тревожьтесь, моя маленькая невеста. Вам нечего бояться.

— Я знаю, сир.

— Люди выстроились вдоль дороги отсюда и до самого Абвиля, — сказал он ей. — Так им не терпится увидеть свою королеву.

— Люди очень добры ко мне, с тех пор как я ступила на землю Франции, — ответила она.

— А разве можно быть иным с той, что так прекрасна? — Король, казалось, внезапно заметил Франциска. — А герцог де Валуа, надеюсь, заботится о вас от моего имени?

— Никто не мог бы проявить большего внимания к моему удобству.

На мгновение Людовик обратил свой взор на эту высокую, изящную фигуру и почувствовал, что охотно отдал бы полкоролевства, лишь бы позаимствовать его молодость и силу. Лишь сейчас, оказавшись лицом к лицу с этой прекрасной девушкой, он так отчаянно затосковал по своей юности. А Франциск, стоявший рядом, слишком хитрый, слишком умный, вполне мог угадать его мысли.

— Это хорошо, — бодро сказал Людовик. — Я покинул Абвиль сегодня, сказав своим друзьям, что хочу поохотиться. Это была неправда. Я намеревался мельком взглянуть на свою невесту, так велико было мое нетерпение. Потому я и поехал этой дорогой. Но это неофициальная встреча, и я сейчас вас покину, потому что, когда вы поедете дальше, я не хочу, чтобы мой народ думал, будто он должен приветствовать короля. Я хочу, чтобы их приветствия были только для вас.

— Вы так добры ко мне, — пробормотала она.

— Знайте, что моей главной задачей в будущем будет забота о вашем удобстве и удовольствии.

Он сел на коня, затем снял шляпу и склонил голову. Казалось, он медлит отвернуться, потому что это означало бы отвести от нее взгляд.

Король и его всадники со стуком копыт умчались прочь. Дофин вскочил в седло, и кавалькада была готова двинуться дальше.

— Король очарован, — пробормотал Франциск, — да и как могло быть иначе.

Мария молчала. Ее тело так дрожало, что она боялась, это станет заметно. Ей хотелось крикнуть: «Насколько счастливее я была бы, прояви он ко мне безразличие!»

Она не могла забыть эти выпуклые глаза, горящие желанием. Как скоро состоится брачная церемония, над которой нависает тень супружеского ложа? День? Два? Может ли какое-нибудь чудо спасти ее даже сейчас?

В тот миг она почти пожалела, что не уехала во Фландрию, потому что слышала, будто Карл — довольно простодушный мальчик, которым она, возможно, смогла бы помыкать. Он был бы застенчив и неопытен. Но этот старик, ее муж, никогда не будет застенчив; он далеко не неопытен, и его намерения относительно нее были очевидны по его взглядам и жестам даже за то короткое время, что они провели вместе.

Он выглядел больным. Что за опухоль у него на шее? Она содрогнулась. Когда он подъехал, он не выглядел умирающим, хотя и был дряхлым и больным. «Пресвятая Матерь, — подумала она, — он может прожить еще годы. Годы, когда эти сухие горячие руки будут вольно обходиться с ее телом… годы тоски по прекрасной мужественности Чарльза».

Ей хотелось выкрикнуть свой протест, и, кажется, ее удержал от этого лишь вид высокой фигуры рядом, чьи живые глаза мало что упускали и кто, она была уверена, точно знал, что она сейчас чувствует. Что он пытался ей предложить? Сочувствие? Утешение?

Впереди виднелся город Абвиль. Мария чувствовала себя измученной — не от физического напряжения поездки, а от душевного смятения.

Дофин все говорил, не дожидаясь ее ответов. Казалось, он прекрасно понимал ее чувства и словно говорил ей: «Я болтаю лишь для того, чтобы окружающие думали, будто с вами все в порядке».

Он объяснил, что король ждет ее в отеле де ла Грютюз, который станет его резиденцией на время пребывания в городе. Жители Абвиля были так польщены тем, что официальная встреча короля и его невесты состоится в их городе, что украсили улицы и готовились выказать ей свою радость по поводу этого союза.

— Вы проделали долгий путь, — нежно сказал он, — и это было для вас большим испытанием. Не хотите ли въехать в город в своем паланкине?

Мария была благодарна за это предложение. В паланкине она будет чувствовать себя менее выставленной напоказ, да и усталость давала о себе знать.

— Я поеду рядом с паланкином, — с улыбкой сказал ей Франциск. — Так что вы не лишитесь своего… защитника.

— Полно, месье дофин, — ответила она. — Народ Франции оказал мне такую любезность, что я не чувствую нужды в защитнике.

Он очаровательно скривился.

— Умоляю вас, не лишайте меня этой роли, ибо редко я находил другую, более мне по вкусу.

Он отвернулся, чтобы отдать приказ остановиться. Вскоре поднесли паланкин, и Мария вошла в него. Она представляла собой прелестную картину: паланкин был вещью редкой красоты, покрытый парчой, на которой были вышиты золотые лилии.

— Пологи нужно оставить открытыми, — заметил Франциск. — Народ захочет увидеть свою королеву.

Так, в открытом паланкине, Мария въехала в Абвиль. И когда те, кто наблюдал с городских стен, увидели приближение процессии, был отдан приказ трубить в сотню труб и рожков, чтобы их радостное приветствие наполнило воздух. Но для Марии эти звуки были подобны гласу судьбы.

Она видела восторженных людей, кричавших ей, что она прекрасна. «Долгой жизни ей, королеве Франции!» Она выглядела такой юной, сидя в паланкине, серебряная парча грациозно ниспадала вокруг нее, а золотые волосы виднелись из-под усыпанного драгоценностями чепца. Она была больше чем просто красивая королева. Недавно с ее народом была война, но теперь все кончено, и эта прелестная юная девушка была символом грядущих мирных дней.

Они проезжали под триумфальными арками, и Мария поворачивалась то в одну, то в другую сторону, отвечая на приветствия, выражая восхищение живыми картинами, которые жители Абвиля устроили для ее увеселения.

Наконец они прибыли к церкви Святого Вульфрама, где королеве помогли выйти из паланкина и повели к алтарю, чтобы она могла поклониться святым дарам.

Она медлила. Внутри нее нарастала паника, заставляя растягивать все, что предшествовало встрече с королем, так долго, как только было возможно.

Франциск был рядом.

— Король будет нетерпелив, — прошептал он. — Он ожидает вашего прибытия в отеле де ла Грютюз.

Она жалобно кивнула и позволила отвести себя обратно к паланкину. Путешествие продолжилось.

Теперь место дофина занял герцог Норфолк. Именно ему надлежало привести ее к королю и совершить официальное представление. Мария не любила Норфолка, потому что считала его недругом Чарльза. Он был человеком, который так гордился своим положением, что негодовал, когда других возвышали до его уровня. Он был Норфолк. Почему человек, у которого не было ничего, кроме красивого лица и сноровки в спорте, должен был получать почести, позволяющие ему стоять наравне с теми, кто был рожден для величия? Более того, он знал, что принцесса Мария была увлечена Суффолком, и полагал, что тот втайне надеялся на ней жениться. Норфолку доставляло мрачное удовольствие то, что и принцесса, и Суффолк были лишены этого счастья.

Он с величайшим удовольствием проводит эту девушку, которая так забыла о достоинстве своего положения, к королю Франции.

Мария знала о его чувствах и ощутила еще большее уныние. Ей предстояло взглянуть правде в глаза: никто и ничто не спасет ее от неминуемого брака.

Норфолк ввел принцессу в большой приемный зал отеля де ла Грютюз, где ее ожидал король.

Вместе с Людовиком были самые знатные вельможи Франции, среди которых выделялся дофин.

Людовик обнял свою невесту и приветствовал ее во Франции. Он хотел, чтобы она знала: все собравшиеся желают оказать ей должное почтение.

Затем он представил ей герцогов Алансонского, Олбани и де Лонгвиля, а также, среди прочих, принца Неаполитанского и де Ла-Рош-сюр-Йона.

Следующим этапом церемонии были банкет и бал. Во время банкета Людовик держал невесту рядом с собой, а когда начались танцы, сказал, что знает, как ей не терпится танцевать, и ему не терпится на это посмотреть. К его огорчению, он сам был не в состоянии сделать больше, чем открыть с ней бал и пройтись в нескольких па. Франциск уже был тут как тут, готовый исполнить свой долг дофина, и Людовик с грустью наблюдал, как юная пара танцует вместе. Они держались чуть поодаль от остальных — самая блистательная пара в зале. Никогда еще Франциск не выглядел так по-королевски, и никогда еще Людовик не испытывал такой зависти к тому, кого он привык называть «здоровяком».

Когда бал закончился, Марию отвели в приготовленные для нее покои. Поскольку до самой церемонии считалось неприличным, чтобы она спала под одной крышей с королем, ее провели по специально построенной для этого галерее в дом на углу улицы, ведущей к Рю Сен-Жиль.

Здесь леди Гилфорд помогла ей раздеться. Когда с ее головы сняли усыпанный драгоценностями чепец, она встряхнула золотыми локонами, рассыпав их по плечам, а платье из серебряной парчи упало к ее ногам. Она выглядела такой юной и безутешной, что леди Гилфорд пришлось отвернуться, чтобы скрыть волнение.

— Значит, завтра, — сказала Мария.

— Ты ведь не думала, что это можно откладывать долго?

— Но завтра… это так близко! О, Гилфорд, что может случиться до завтра?

— Ты можешь хорошо выспаться, а это тебе понадобится. Если не поспишь, то совсем измучаешься. Ты ведь знаешь, от меня ничего не скроешь, а с самого начала этого путешествия ты спишь очень плохо.

— Я хочу чувствовать себя измученной. Хочу так устать, чтобы, едва прикоснувшись к подушке, уснуть. Понимаешь, тогда мне не придется лежать и думать.

— Столько почестей, и все же…

— И все же я не рада. Нет, не рада. Я крайне недовольна, Гилфорд. Сколько стоят все эти драгоценности… все эти пиры… все эти церемонии? Они ведь расточительны, не правда ли? И все это, чтобы почтить меня, чтобы доставить мне удовольствие. А ведь я была бы счастлива и без всего этого. То, о чем я просила, стоило бы им так мало. Гилфорд, мне смешно.

— Нет-нет, дорогая моя. Успокойся. Мы здесь, и завтра ты выйдешь замуж за короля. Он показался таким добрым, и он уже тебя любит.

— Он любит это лицо, это тело, потому что оно молодо, а он стар. Но что он знает обо мне, Гилфорд? Если бы он мог заглянуть мне в сердце, он бы меня возненавидел, потому что я…

Леди Гилфорд зажала Марии рот ладонью.

— Тише! Ты не знаешь, кто может слушать.

Мария горько рассмеялась.

— Я виновна в измене, — прошептала она. — В измене королю Франции. И что с того? Меня бросят в подземелье? Пусть так. Я бы с радостью оказалась в одном из его подземелий, чем в его постели.

Она закрыла лицо руками.

— О, Гилфорд, я надеялась… Я никогда не думала, что дойдет до этого. Как мне это вынести? Ты ведь понимаешь, правда? В Англии — Чарльз, понимаешь, а я здесь, во Франции.

— Другие до тебя это сносили, моя дорогая.

— Другие не любили Чарльза. Если бы я никогда его не видела, если бы никогда его не знала… тогда, возможно, было бы легче это вынести. Но я его видела. Я люблю его, Гилфорд, а завтра ночью…

— Тише, моя леди. Тише!

— Тише! Тише! — воскликнула Мария. — Это все, что ты можешь сказать? Как я могу ждать от тебя утешения! Что ты знаешь о любви? Если бы ты понимала, ты бы нашла способ мне помочь. Я ненавижу всех и вся, что разлучает меня с Чарльзом. Завтра я должна была бы идти к нему. Неужели ты не понимаешь? Неужели ты так слепа, так глуха, так глупа, что не можешь понять и малой толики того, что значит любить, как я люблю его… и быть отданной этому старику?

— Ложись в постель. Тебе понадобятся силы на завтра.

— Силы. — Она снова рассмеялась, дико, пугающе. — Мне понадобятся силы, чтобы вынести… это. Ты права, Гилфорд.

— Иди, прочти молитвы. Тебе уже пора спать.

— Я прочту молитвы, Гилфорд. А знаешь, о чем я молюсь? Я молюсь о чуде, которое не даст мне пройти через эту церемонию завтра, или, если уж я пройду через нее, не даст мне провести с ним ночь. Вот о чем я буду молиться, Гилфорд. Ну вот, теперь у тебя потрясенный вид… и испуганный тоже. Я устала от притворства и уловок. Гилфорд, дура, не притворяйся, будто не знаешь, что я молюсь о том, чтобы стать вдовой.

Настала очередь леди Гилфорд закрывать лицо руками, затыкать уши, внезапно бросаться к двери, чтобы убедиться, что снаружи никто не притаился, и в отчаянии спрашивать себя, выпадала ли когда-нибудь женщине задача столь щекотливая и опасная, как сопровождение этой принцессы к ее мужу.

Ее ужас отрезвил Марию.

— Успокойся, Гилфорд, — сказала она. — Кажется, это мне приходится о тебе заботиться. Иди, помоги мне лечь в постель. Я падаю от усталости.

— Оттого ты так и неистовствуешь. Ты вся на нервах. Такой был долгий день.

— Перестань нести чушь. Я устала не от седла или паланкина. Я устала от своей судьбы. Это совсем другое, Гилфорд. Меня изнуряет не телесная усталость. Я люблю и ненавижу, и так яростно люблю и ненавижу, что я устала. Ложись спать.

— И усни, любовь моя.

Она лежала в постели, и леди Гилфорд накрыла ее одеялом. Сама она будет спать в той же комнате. Она была рада, что отпустила остальных служанок: было бы опасно, если бы кто-то из них стал свидетелем такой сцены. К счастью, она, так хорошо знавшая свою принцессу, предвидела это, потому и отпустила их.

Бедная, несчастная маленькая принцесса — ей принадлежали бесценные драгоценности, в ее честь устраивали пышные празднества. Мало кого чествовали так, как ее, но и мало кто был несчастнее, чем она в ту ночь. А ведь простая церемония в английской церкви, без драгоценностей, без блестящего общества, без короны, могла бы сделать ее самой счастливой женщиной в мире — будь рядом с ней в тот миг нужный человек.

«Но она просит невозможного, — размышляла леди Гилфорд, — и это было так на нее похоже». Она знала, что Мария до последнего верила — вопреки всем обстоятельствам, — что этот брак не состоится, что случится чудо и что человеком, который будет стоять рядом с ней и произносить брачные обеты, станет Чарльз Брэндон.

Мария сохранила детскую веру в свою судьбу; она знала, чего хотела, и леди Гилфорд понимала, что, добившись своего, она будет счастлива. Но как можно было добиться невозможного? Как могла королевская принцесса надеяться выйти замуж за человека по своему выбору, если он не был королевской крови?

И поскольку Мария верила, что это возможно, поскольку она была способна на великое счастье и так непоколебимо знала, чего хочет, завтрашняя свадьба будет оттого лишь трагичнее.

Леди Гилфорд лежала на своей кровати в ногах у принцессы и думала об этом.

А когда она поднялась, чтобы взглянуть на свою подопечную, которая лежала очень тихо, она увидела, что та спит и на ее щеке застыла одинокая слеза.

«Бедная, несчастная маленькая принцесса, — подумала леди Гилфорд, — такая трагически несчастная в эту ночь перед своей свадьбой».

Наутро она была спокойна. Она проснулась с тоскливым осознанием того, что чуда уже не случится, и, поскольку она была принцессой, она должна была исполнить свой долг.

Леди Гилфорд с огромным облегчением восприняла ее спокойствие. Ночью ей снились тревожные сны, будто принцесса упрямо отказывается идти к алтарю. А теперь перед ней была девушка, подавленная, но смирившаяся; и такая юная и прелестная, что горе не оставило на ней своего следа, а лишь, казалось, изменило ее суть. И поскольку король Франции никогда не видел той веселой юной девушки, что жила при дворе своего брата, он не удивится перемене в этой тихой юной красавице, готовящейся произнести с ним обеты.

Несмотря на печаль, Мария редко выглядела столь прекрасной, как в своем подвенечном платье, сшитом на французский манер из золотой парчи, отороченной горностаем. Бриллианты, выбранные для его украшения, казалось, пылали и сверкали. Ее длинные золотые локоны были распущены и ниспадали на плечи, спускаясь ниже талии, а на голове была диадема, полностью состоявшая из драгоценных камней.

Ее фрейлины, столпившиеся вокруг, сами одетые в пышные наряды, не могли отвести от нее глаз. Лишь сама Мария, когда ее умоляли взглянуть на свое отражение, сделала это с полным безразличием.

— Время пришло, — с тревогой сказала леди Гилфорд, едва осмеливаясь взглянуть на Марию, чтобы не увидеть, как в ней снова вспыхивает негодование.

Но Мария лишь тихо сказала:

— Тогда нам следует идти.

Из своих покоев она прошла во временную галерею, где ее уже ждала белая верховая лошадь, а рядом с ней — герцог Норфолк и маркиз Дорсет.

Она села в седло, и Норфолк с Дорсетом пошли по обе стороны от нее, пока она ехала по галерее к дверям отеля де ла Грютюз. Там она спешилась, и двое английских дворян ввели ее в отель.

Церемония должна была состояться в большом зале отеля де ла Грютюз, впечатляющем помещении, которое по этому случаю сделали еще более величественным. Стены были увешаны гобеленами, драпировки были из золотой парчи; для церемонии принесли дорогую мебель, и прекрасный свет лился из цветных окон, на которых были изображены подвиги покровителя города, святого Вульфрама.

Медленно Мария пересекла мозаичный пол и подошла к ожидавшему ее Людовику. Он выглядел хорошо: на его лице играл легкий, непривычный для него румянец, и ее первой мыслью было: «Он проживет еще годы».

И тут же она устыдилась этой мысли, ибо он так по-доброму улыбался, и она чувствовала, что он испытывает к ней огромную нежность.

Кардинал де Бри уже ждал, чтобы совершить обряд, и двое блистательно одетых французских вельмож выступили вперед с королевским балдахином, который они простерли над Людовиком и его невестой. Одним из них был герцог Алансонский, а другим — дофин Франциск.

Обеты были произнесены, Людовик надел ей на палец обручальное кольцо и коснулся ее губ супружеским поцелуем. Теперь она была его женой и королевой Франции.

Пришло время отслужить мессу и сделать подношение, но король и королева не могли сделать это лично, и долгом первого вельможи и первой дамы королевства — после самого короля и Марии — было совершить это от их имени.

Франциск сделал подношение от имени короля. Мария смотрела, как он стоит на коленях, и почувствовала слабую радость от его присутствия, потому что он казался ей другом. Затем ее внимание привлекла дама, делавшая подношение от ее имени, — бледная женщина, слегка прихрамывавшая и, казалось, немного сутулая. Неужели это жена дофина? Женщина несколько неуклюже поднялась и, поднимаясь, взглянула на новую королеву Франции. В ее лице Мария увидела не совсем ненависть, для этого оно было слишком кротким. Обида?

«Без сомнения, — подумала Мария, — будучи замужем за этим веселым молодым человеком, у нее есть причины для обиды. Вряд ли он верный муж. Но это не повод обижаться на меня».

У Марии было слишком много собственных тревог, чтобы долго размышлять о горестях Клод, принцессы Франции и жены дофина.

По залам отеля де ла Грютюз пронеслись звуки труб. Торжественная часть окончилась, и король был готов проводить свою невесту на пир.

Он осторожно взял ее за руку, словно она была драгоценной фарфоровой статуэткой, которая может разбиться от грубого обращения. Сидя рядом с ним за главным столом, она лишь слегка притронулась к предложенным яствам, и король обеспокоился ее отсутствием аппетита.

Всем присутствующим было ясно, что король в восторге от своей невесты. Они уже много лет не видели его таким молодым и полным сил.

Предстояло пережить долгий день, ведь венчание состоялось в девять утра. В соответствии с французским этикетом, после пира Мария удалилась в апартаменты, приготовленные для ее личного пользования, и там принимала принцесс Франции и знатных дам.

Теперь у нее была возможность поближе познакомиться с Клод и ее младшей сестрой, Рене. Последняя была довольно мила и, казалось, взволнована всей этой пышностью, но меланхолия Клод, в которой сквозил оттенок упрека, смущала.

— Такова воля моего отца, — сказала ей Клод, — чтобы я узнала о ваших нуждах и удовлетворила их.

— Мне не о чем просить, — ответила Мария, — хотя я и благодарю вас.

И в тот миг Мария забыла о собственных бедах, потому что ее внезапно охватила жалость к этой бедной, некрасивой девушке, вышедшей замуж за такого привлекательного молодого человека.

Она улыбнулась, желая показать этой девушке, что готова к дружбе, и, положив руку ей на предплечье, сказала:

— Теперь я ваша мать. Возможно, мы сможем стать подругами.

Клод отшатнулась, словно ее ударили.

— Моя мать умерла. Не прошло и года, как ее положили в гробницу. Никто и никогда не сможет занять ее место.

Она, хромая, отошла прочь, и некрасивый румянец залил ее лицо и шею.

Рядом с Марией оказалась другая женщина — очень красивая, сдержанная, на несколько лет старше ее самой.

— Мадам Клод все еще скорбит по матери, — сказала незнакомка тихим, чарующим голосом. — Я тоже пыталась ее утешить. Сейчас это бесполезно.

— Они были очень преданы друг другу?

— Да. И принцесса во многом так похожа на свою мать. Королева Анна считала грехом радоваться жизни и воспитала дочь в том же духе. Печальная философия, не находите, мадам? И неразумная.

— Согласна.

— Я знала, что вы согласитесь. Мой брат уже рассказал мне о ваших беседах во время путешествия из Абвиля.

— Ваш брат?

— Дофин, мадам. Я — Маргарита де Валуа, герцогиня Алансонская. Вы, должно быть, помните моего брата.

Мария улыбнулась.

— Встретив его однажды, я бы никогда его не забыла.

— При дворе нет никого, подобного ему… да и во всем мире, я уверена. Франциск неповторим.

— Вижу, вы им гордитесь.

— Разве можно этому удивляться? Мадам, позвольте представить вас моей матери?

Мария заглянула в пару живых голубых глаз и встретила пристальный взгляд невысокой, но энергичной женщины.

— Графиня Ангулемская, — объяснила Маргарита.

— Прошу вас, встаньте, — тепло сказала Мария. — Мне доставляет огромное удовольствие приветствовать вас. Я уже знакома с вашим сыном, дофином, а теперь и с мадам герцогиней Алансонской.

— Мы польщены вашим вниманием, — ответила Луиза, и ее сияющая улыбка противоречила ее истинным чувствам. Ее тошнило от страха. Эта девушка была прекраснее, чем самые восторженные донесения. Если какая-либо женщина и могла пробудить угасающие желания Людовика, то только эта. Идеально сложена, здорова, и во всем ее облике было нечто, говорившее о плодовитости. По крайней мере, так казалось воображению Луизы.

Она видела ее издали на церемонии венчания, и, конечно, она выглядела изысканно. Но кто бы не выглядел так, — спрашивала себя Луиза, — усыпанный бриллиантами и одетый в золотую парчу? Даже Клод в день своей свадьбы выглядела сносно. Но вблизи эта прекрасная сияющая кожа, говорившая о добром здоровье, эти ясные глаза лишь усиливали ее тревогу.

Маргарита, прекрасно зная о досаде матери, сказала ей, что королеву во время путешествия развлекало общество Франциска, и улыбка озарила лицо Луизы, когда она произнесла:

— Он — правая рука короля. Так занят, что его мать почти не видит его в наши дни. Не то чтобы я не слышала его имени постоянно. Да и кто может этому удивляться?

— Я уверена, — сказала Мария, — что он преуспевает во всех своих начинаниях.

Другие дамы ждали, чтобы их представили королеве, и Маргарита с матерью отошли в сторону.

Держа мать под локоть, Маргарита вывела Луизу из главного салона в небольшую комнату. Там она закрыла дверь и сказала:

— Маман, боюсь, вы можете выдать свои чувства.

— Эта девчонка! — сказала Луиза.

Маргарита многозначительно оглянулась через плечо.

— Эта девчонка! — прошептала Луиза. — Она так молода… и так красива. Говорят, Людовик едва может дождаться ночи и благословения супружеского ложа. Как ты можешь быть так спокойна, Маргарита, когда этой самой ночью наши надежды могут рухнуть?

— Людовик стар, маман.

— Он словно заново родился.

— Это только кажется. Румянец на его щеках — не от здоровья, а от волнения. — Маргарита взяла мать за плечи, притянула к себе и прошептала ей на ухо: — А волнение может быть для него губительно.

— Он может умереть сегодня ночью… а вред уже будет причинен.

— Дорогая маман, мы должны быть осторожны не только в словах, но и во взглядах. Как бы ни был увлечен Людовик, он может быть очень восприимчив к малейшим переменам нашего настроения.

— О, Маргарита, — вздохнула Луиза, — ты, столько страдавшая вместе со мной, должна понять мои чувства этой ночью.

— Я абсолютно все понимаю, маман, и мои чувства — это твои чувства. Мы должны молиться и надеяться…

— И следить. Следить за девчонкой, Маргарита, и сделать так, чтобы, когда мы не сможем, наши доверенные люди исполняли нашу волю. Мне в голову пришла ужасная мысль.

— Да, маман?

— Людовик, как ты и предполагаешь, может оказаться неспособен сделать ей ребенка…

Глаза Маргариты были полны предостережения.

Луиза прошипела:

— Она очень желанна, эта девчонка. С виду полна достоинства, но в ней тлеет огонь.

— Я это заметила, — сказала Маргарита.

— Так что если Людовик потерпит неудачу, могут найтись другие, чтобы… чтобы…

Маргарита закрыла глаза; на ее лице отразился страх, и собственные страхи Луизы лишь усилились от осознания того, что Маргарита их разделяет.

Король может быть слишком стар, чтобы подарить Франции наследника. Но что, если у юной королевы появится любовник, и что, если он будет достаточно молод… достаточно силен?.. Бастард может унаследовать трон, и никто не будет уверен, что он бастард. Бастард, что появится в последний миг и вытеснит Франциска, отняв то, что принадлежит ему по праву!

Это было невыносимо, величайшая из трагедий.

«Я никогда за все эти годы тревог не страдала так сильно, как в этот миг», — подумала Луиза.

Прекрасная юная Мария Тюдор могла доставить ей больше беспокойства, чем когда-либо доставляла Анна Бретонская.

Над супружеским ложем совершали обряд благословения, и ночь, которой Мария так долго страшилась, вот-вот должна была начаться. Она слушала слова молитвы. Кровать окропляли святой водой, молясь о том, чтобы она была плодовита.

Она смотрела на огромное ложе под бархатным балдахином, расшитым золотыми лилиями Франции. Шелковое покрывало было откинуто. Женщины раздели ее, и под накинутым на нее пеньюаром она была нага.

Она вспомнила ту, другую церемонию, когда она лежала на кушетке, а герцог де Лонгвиль снял сапог и коснулся ее обнаженной ноги своей босой ступней. Сейчас все будет совсем иначе.

Людовик в своем ночном убранстве выглядел старше, чем на венчании; она видела, какой у него отекший подбородок — он нависал над воротом ночной рубашки. На щеках все еще играл легкий румянец, и глаза его ярко блестели, встретившись с ее.

В каком же разном настроении они подходили к этому супружескому ложу! Было ясно, что ему уже не терпится закончить обряд, в то время как она желала, чтобы он длился всю ночь. Он жаждал того мгновения, которого она так страшилась.

И вот оно настало. Они были в постели, и те, кто присутствовал при обряде, один за другим покидали комнату.

Мария лежала на супружеском ложе. Все было кончено. И оказалось не так ужасно, как она себе представляла. Людовик не был чудовищем. Он умолял ее не бояться; говорил, что она его очаровала, что он никогда не видел никого прекраснее. Он уже нежно любит ее, и ему будет в радость показать, как глубока его преданность.

Он, должно быть, кажется ей очень старым, он это понимает. Это неизбежно, ведь она так юна. Он представляет, как, должно быть, ей грустно было покидать двор своего брата и приезжать в чужую страну, к чужим людям. Но здесь она найдет лучшего друга, какой у нее когда-либо был, — своего мужа.

Было утешительно обнаружить, что он так добр. Будь она кроткой натуры, она была бы ему очень благодарна и могла бы одарить его некоторой нежной привязанностью. Но образ Чарльза не покидал ее. Она жаждала Чарльза; она была способна на сильную страсть, но только к Чарльзу. Этот добрый старик не знал, какие страдания он ей причиняет. Если он хотел быть к ней добр, он мог поступить лишь одним способом: оставить ее в покое, а затем, как можно скорее, умереть и сделать ее вдовой.

Но этого даже она, порой думавшая, что ей было бы легче сносить свою участь, будь она совершенно честна и говори то, что у нее на уме, выдать не могла. Она должна быть покорной; она должна притворяться, что потрясена свершившимся браком из-за своей невинности, а не потому, что жаждет другого мужчину.

Она могла лишь радоваться немощи короля, когда он, изнуренный, лежал рядом с ней.

— Вы восхитительны, — сказал он ей. — Жаль, что вы не пришли ко мне двадцать лет назад.

Это было извинением за его слабость. Ему не стоило извиняться. Она любила его слабость.

И вот он уснул, а она лежала без сна, повторяя про себя: «Если это не продлится слишком долго, я смогу это вынести».