Лет за шестнадцать до того, как Франциск, предполагаемый наследник французского престола, впервые встретился с Марией Тюдор, он гулял в садах своего родного замка в Коньяке вместе со своей сестрой Маргаритой, которая была на два года его старше.

Франциск даже в четыре года выглядел весьма благородно. Он был высок для своего возраста, крепок, здоров, красив, и вдобавок к физическому совершенству уже успел проявить недюжинный ум. Он знал, что является самой важной персоной в замке, но не досаждал окружающим капризами избалованного ребенка. Он принимал свою значимость так же естественно, как солнце и дождь.

Отчасти это было заслугой его сестры, столь же красивой и еще более умной — хотя, возможно, лишь потому, что она была на два года старше. Они не ссорились, как большинство детей. Если Маргарита считала, что Франциска нужно поправить, она серьезно объясняла, в чем он неправ, и, поскольку он знал, что все, что делают его сестра или мать, делается для его же блага, он слушал с предельным вниманием.

Жизнь в Коньяке была тихой и размеренной, и заправляла всем мать детей — красивая, энергичная двадцатидвухлетняя женщина. Это была Луиза, герцогиня Савойская, уже два года как вдова. У нее были светло-рыжие волосы, голубые глаза и светлая кожа. Она была невысокой, в отличие от своих детей, которые обещали вырасти рослыми, а миниатюрной и изящной. Она была на выданье, но до сих пор уклонялась от всех предложений. Вся ее страсть и преданность были отданы детям, и, поскольку один из них был мальчиком и ему могло выпасть великое будущее, она заразила своим энтузиазмом и дочь, Маргариту. И маленькая девочка, подражая матери, училась делать мальчика центром своей жизни.

И вот теперь в садах Коньяка Маргарита сидела с Франциском под деревом и читала ему вслух, а он, прислонившись к ней, следил за ее пальцем, указывавшим на слова. Он был доволен, потому что знал: когда ему надоест книга, Маргарита расскажет ему истории собственного сочинения. Героем этих историй, который всегда сталкивался с великими трудностями и преодолевал их, был человек королевской стати, великого благородства, которого ждала какая-то корона — Маргарита никогда не объясняла, какая именно, — и он был темноволос, а от женственной красоты его спасал длинный нос, который почему-то был очень привлекателен просто потому, что был его. У этого героя было множество имен: он мог быть Жаном, Людовиком, Карлом… но мальчик знал, что все эти имена — лишь личины, а на самом деле его звали Франциск.

Приятное занятие: лежать под жарким солнцем, смотреть на крестьян, работающих в виноградниках, думать о своем пони, на котором можно кататься, когда захочется, хотя и в сопровождении конюха, потому что мать боится отпускать его одного. Но это лишь потому, что ему пока четыре года, а в четырех годах вечно не останешься.

Любую проблему, любой страх ему стоило лишь принести Маргарите или матери, и они откладывали все дела, чтобы успокоить его.

Хороша была жизнь, когда в четыре года ты был ее центром. Крестьяне выказывали ему свое почтение. Когда он проезжал мимо на своем маленьком пони, они кричали: «Слава Ангулему!»

— Теперь, когда твой отец умер, — говорила ему мать, — ты — граф Ангулемский, и эти люди смотрят на тебя как на своего господина.

Но поскольку он был умен, он знал, как сильно зависит от этих двоих, что всегда были рядом, а потому слушал их и отвечал любовью на любовь.

Во всей Франции не было семьи счастливее, чем та, что жила в Коньяке.

Из окна замка Луиза наблюдала за своими детьми. Для нее не было зрелища прекраснее. Ее очаровательная дочь с книгой на коленях, и ее обожаемый мальчик, прислонившийся к сестре. Она часто говорила себе, что жизнь для нее началась с его рождением, и пока она может строить планы и интриговать ради него, жизнь будет стоить того, чтобы жить. Его детство должно быть счастливым во всех отношениях, совершенно не похожим на то, что перенесла она сама. Хотя разве она страдала? Не совсем, потому что она никогда не была из тех, кто признает поражение. Она всегда верила, что ей уготована великая судьба, и она поняла, в чем она заключается: быть матерью Франциска.

И вот здесь, в Коньяке, в прекрасный весенний день она думала об Амбуазе. Вот она, маленькая девочка, чинно гуляющая со своей гувернанткой по территории замка. Она почти чувствовала жар этих каменных стен за спиной; она ясно видела цилиндрические башни и мощные контрфорсы, высокие окна, возвышающиеся позади; а внизу, под скалистым плато, на котором стоял замок, — долины Луары и Амассы. Ее воспитывала при дворе старшая дочь Людовика XI, регентша Анна Французская, которая правила Францией до тех пор, пока ее младший брат Карл не подрастет, чтобы принять корону.

Это были не самые счастливые дни для такой гордой особы, как Луиза Савойская, ибо Анна была суровой опекуншей. Никаких изысканных нарядов, никаких драгоценностей, мало удовольствий. Луиза должна была научиться быть серьезной молодой женщиной, которая с благодарностью примет мужа, предназначенного ей. Правда, тетка Луизы, Шарлотта, была женой Людовика XI, но, хоть она и была королевой Франции, с ней мало считались, и все знали, что Людовик с злорадным удовольствием издевался над бедной женщиной, пока та едва не лишилась рассудка.

Поэтому вряд ли стоило ожидать, что суровая дочь Людовика будет высоко ценить племянницу Шарлотты. И все же, как член семьи Савойских, которая через этот брак породнилась с королевской семьей, о ребенке нужно было заботиться.

Как тянулись эти долгие дни, что она проводила в тишине огромных залов замка Амбуаз, склонившись над гобеленом, — слушая во все уши, все подмечая и не говоря ни слова. И все же Анна Французская сдержала слово: Луиза должна была учиться играть на лютне, чинно танцевать и изучать государственные дела, чтобы не выглядеть невеждой в разговоре.

Мужем, которого Анна выбрала для Луизы, стал Карл Ангулемский, сын Жана Ангулемского, внука короля Карла V, а следовательно, человек, не лишенный некоторых прав на престол.

Луиза помнила, как в одиннадцать лет ее обручили с Карлом, который был на шестнадцать лет старше и не слишком обрадовался, получив в жены ребенка. Его домашние дела были несколько запутаны. У него была любовница, Жанна де Полиньяк, родившая ему дитя, и он поселил ее в своем замке в Коньяке. Жанна была умной женщиной и взяла под свою опеку еще двоих внебрачных детей своего любовника. В Коньяке он устроил приятный и беззаботный дом, и Карл чувствовал, что одиннадцатилетняя жена лишь все усложнит.

Однако регентша Анна настояла на своем, и церемония состоялась.

Как хорошо Луиза помнила свое прибытие в Коньяк: немного робкая, стремящаяся угодить мужу, полная решимости родить сына. Она ни на миг не забывала о родстве своего мужа с королевской семьей и не могла не радоваться втайне тому, что юный король Карл VIII был хил и, возможно, не сможет иметь здоровых детей.

В Коньяке всем заправляла Жанна де Полиньяк, хозяйка дома. С ней была ее дочь Жанна (которая была также дочерью мужа Луизы) и маленькие Суверен и Мадлен, которых он признавал своими, хотя Жанна и не была их матерью.

Это был уютный домашний очаг, которым умело управляла Жанна, и сама она была вполне довольна своим положением, ибо знала, что де Полиньяк не может выйти замуж за графа Ангулемского. Она приняла юную невесту в свои материнские объятия и обращалась с ней как с еще одной дочерью; а Луиза, проницательная и мудрая, понимая преданность мужа этой женщине и то, что пока он в ней не нуждается, смирилась с таким положением дел.

Позже она была рада этому шагу, ибо добросердечная Жанна стала ее лучшей подругой и наперсницей и помогла ей прожить первые годы замужества куда спокойнее, чем могло бы быть.

Теперь, глядя на собственных детей, она думала обо всем этом. Жанна по-прежнему жила в замке, преданная маленьким Маргарите и Франциску не меньше, чем собственным Жанне, Суверен и Мадлен. Жанна была прекрасной управительницей, сейчас, как и всегда. И что бы они без нее делали, Луиза не могла себе представить, ибо Карл был сравнительно беден и всегда с трудом сводил концы с концами, пытаясь жить, как подобало человеку его положения. Поэтому в Коньяке редко устраивали приемы, и часто приходилось строго экономить. Но все слуги и служанки были готовы служить графу, ибо, как они часто напоминали себе, служа своему господину, они служат правнуку короля Франции.

Возможно, по этой причине Жанна была счастлива оставаться его любовницей, хотя могла бы и выгодно выйти замуж. Несомненно, по этой же причине Луиза была счастлива быть в Коньяке и быть его женой. По этой причине она и мечтала о мальчике, который у нее однажды родится.

В конце концов настал ее час триумфа: она забеременела и молилась о сыне, который, она была уверена, родившись, сделает ее совершенно довольной своей участью. Но первая беременность обернулась разочарованием: родился не мальчик, о котором она так мечтала, а всего лишь девочка. Впрочем, дитя это с самого рождения было прекрасным и здоровым, и она назвала ее Маргаритой. Луизе тогда было шестнадцать, и она перенесла роды с поразительной легкостью. Девочка, разочарование, — но она по крайней мере показала, что способна рожать детей.

С появлением Маргариты в замке произошли едва уловимые перемены. Жанна отошла на второй план; хозяйкой дома теперь, без сомнения, была Луиза. Не то чтобы Жанна обижалась. Нет, в ее материнских объятиях появилось еще одно дитя, и, как она сказала Луизе: «Эта превосходит всех остальных. Я никогда не видела ребенка, который бы так быстро все замечал вокруг. Даже моя собственная малышка Жанна была не такова».

Луиза ликовала. Скоро, скоро у нее должен родиться мальчик.

Она с нетерпением ждала признаков беременности, но события при дворе вызывали у нее тревогу. Юный король Карл VIII взял в жены Анну Бретонскую. В детстве ему предназначалась в супруги маленькая Маргарита, дочь Максимилиана, и Маргариту привезли в Амбуаз, чтобы воспитать как будущую королеву Франции. Но в конце концов было решено, что для юного Карла важнее присоединить к короне Бретань, чем заключать союз с императором. Маргариту отправили домой, а Карла обручили с Анной Бретонской. Это было оскорбление, которое Максимилиан долго не мог забыть.

И вот теперь, когда Карл и Анна поженились, страстным желанием Анны Бретонской было родить сына.

Когда Луиза услышала, что брак состоялся, она заперлась в своих покоях, боясь выдать свою муку. Между ее мужем и троном Франции стояли двое: Карл VIII, калека, который, возможно, неспособен был произвести на свет сына, и Людовик Орлеанский, сын Карла Орлеанского, старшего брата Жана Ангулемского, отца ее собственного мужа. Когда она вспоминала, что Людовик Орлеанский женат на дочери Людовика XI, Жанне Французской, несчастном уродливом создании, неспособном подарить ему наследника, ее надежды разгорались с новой силой — если не на мужа, то на того сына, которого она намеревалась родить.

Но если у Карла VIII и Анны Бретонской родится сын, ее надеждам придет конец.

Она была еще совсем девочкой, но у нее уже были свои честолюбивые замыслы. Каково же было ее горе, когда в Коньяк принесли весть, что Анна Бретонская родила здорового мальчика. Как, должно быть, смеялась Анна, ибо она прекрасно знала о надеждах Луизы и так же решительно желала, чтобы они не сбылись, как сама Луиза — чтобы они исполнились.

И тут Луиза обнаружила, что снова беременна.

Теперь она могла улыбаться, вспоминая свое паломничество в Амбуаз, в пещеру Франциска из Паолы, прозванного Добрым человеком, который обитал на берегу Луары. У беременных королевских особ вошло в обычай посещать его, умоляя заступиться перед святыми и обеспечить рождение здорового мальчика. По слухам, Добрый человек прожил сто лет; он презирал драгоценности, которые ему предлагали в обмен на его услуги, и просил лишь достаточно еды, чтобы не умереть с голоду.

Он дал ей освященные свечи, чтобы зажечь их в родильной комнате, и теперь она со смехом вспоминала тот день. Был сентябрь, стояла теплая погода, и она не думала, что роды так близки.

«Как это на него похоже, — подумала она. — Все ему не терпится родиться! Не нужны ему были никакие освященные свечи. Может, потому он и явился на свет раньше, чем я была готова?»

Она была на улице, в некотором отдалении от замка — ибо Жанна советовала ей, здоровой молодой женщине, не лежать без дела в месяцы беременности, — как вдруг он решил появиться на свет. Вернуться в замок времени не было, и ее свита помогла ей добраться до дерева. Там, в его тени, она и откинулась на спину, и под сентябрьским небом родился ее возлюбленный, ее жизнь, ее Франциск, ее король, ее Цезарь.

И теперь, глядя на него с сестрой, Маргаритой, она произнесла вслух:

— И с этого мгновения мир изменился, потому что в него пришел он.

Она редко выпускала его из виду; его цветущий вид был для нее вечным источником восторга, и с самого начала было ясно, что это не обычный ребенок.

— Вот это будет славный мужчина, — смеялась Жанна де Полиньяк, высоко подбрасывая мальчика в воздух. — Никогда не видела таких совершенных ручек и ножек. Глядите, черты лица уже проступили. А нос-то отцовский.

Какая радость! И она была бы полной, если бы Анна Бретонская не радовалась по той же самой причине.

Жанна сказала ей:

— Сомневаюсь, что дофин так же хорош собой, как наш юный Франциск. Сомневаюсь, что он может так же громко требовать еды.

Луиза ответила, что во всей Франции не найдется другого, кто мог бы сравниться с Франциском. И она спросила себя, как у хилого Карла и Анны Бретонской, которая едва ли пышет здоровьем, мог родиться такой крепкий ребенок. Но она знала: хотя крестьяне в Коньяке и Ангулеме могут радоваться и напиваться до бесчувствия вином из своего винограда, рождение наследника Ангулемского дома не произвело особого шума где-либо еще — и все потому, что Анна Бретонская родила дофина Франции!

Довольная улыбка тронула губы Луизы. Франциск наклонился и захлопнул книгу на коленях сестры. Она знала, что он говорит: «Расскажи мне сказку, сестрица». Маргарита обняла его и начала одну из своих историй, которые для ребенка ее возраста были поистине блестящи. Какая пара! Они были несравненны. И если бы только Маргарита родилась мальчиком, она была бы так же чудесна, как и маленький Франциск. Но какую же радость доставляла ей эта любовь между ними!

Вдруг она громко рассмеялась. Она не могла сдержаться, думая о том, как судьба на ее стороне, и она была уверена, что все препятствия на ее пути будут устранены. Ибо маленький Карл, дофин, сын хилого Карла и честолюбивой Анны Бретонской, внезапно слег с лихорадкой, и даже молитвы и заботы Доброго человека не смогли его спасти. Его мать была сражена горем, и Луиза верила, что, как только она немного оправится от потрясения, ее мысли обратятся к тому маленькому мальчику, что сейчас сидит под деревьями со своей сестрой Маргаритой, — сильному, здоровому, окруженному неусыпной материнской любовью.

Между двумя женщинами царила ненависть, которая должна была держать их порознь. Луиза не могла себе представить, какая беда могла бы случиться, если бы она по неосмотрительности когда-нибудь отправилась ко двору. Она слишком пеклась о благополучии своего Франциска, чтобы выставлять напоказ его превосходящую красоту и силу перед скорбящей и убитой горем матерью.

— У них никогда не будет здорового сына, — шептала она Карлу, своему мужу. — А если не будет, скоро придет твой черед.

— Людовик Орлеанский идет передо мной, — напомнил он ей.

— Людовик Орлеанский! — презрительно воскликнула она. — Женат на хромой Жанне! Ему не видать сына-наследника. Говорю тебе, сначала будешь ты, а потом Франциск. Я уже вижу его с короной на голове, и скажу тебе, что никто никогда не носил ее, и никогда не будет носить, с большим изяществом.

Карл одарил ее своей циничной улыбкой.

— Ну, жена, — сказал он, — я-то считал тебя женщиной проницательной. Таковой ты и являешься во всех прочих делах. Но когда речь заходит о нашем сыне, ты становишься слишком опрометчивой. Следи за своими словами. Нехорошо будет, если они дойдут до двора.

Она кивнула. Ей нужно было думать о своем драгоценном Франциске. Она верила, что его следует держать подальше от интриг, растить в тишине Коньяка, чтобы другие, менее удачливые, чем она, не видели его и не завидовали ей. Его нужно было прятать до тех пор, пока он не будет готов явиться миру и заявить о своих правах.

— Так что умоляю тебя, будь осторожна, — предупредил ее Карл, — и не выдавай своих чувств, когда мы будем в Амбуазе.

— В Амбуазе!

— Дорогая, это естественно, что родичи должны проводить дофина в последний путь.

Как она была обескуражена! Ей предстояло ехать из Коньяка в Амбуаз с мужем, чтобы притворяться скорбящей. Впрочем, это беспокоило ее не так сильно, как необходимость оставить Франциска. В тот момент она была благодарна за присутствие Жанны де Полиньяк в Коньяке больше, чем когда-либо.

— Позаботься о детях, — умоляла она ее, — и не спускай глаз с мальчика.

Жанна положила свою руку на руку Луизы.

— Ты можешь доверять мне, как себе самой.

Какой холодный был тот декабрь! Неудивительно, что маленький дофин не оправился от лихорадки. А Франциск топал по огромным залам замка, с розовыми щеками, не замечая холода; и Маргарита, порхая рядом, готовая подхватить его, если он упадет, тоже пылала здоровьем. Пронизывающие ветры, уносившие немощных, не могли причинить им вреда. «Их судьба — достичь великих почестей в этом мире», — говорила Луиза Жанне. И поскольку она верила в это, то покидала Коньяк с более легким сердцем, чем могла бы.

Но беда пришла с неожиданной стороны. Она и Карл выехали со своей свитой в ту ненастную погоду, и когда они покинули Коньяк, Карл казался здоровым. Он не был стариком, ему было всего тридцать шесть, и холод, казалось, его не беспокоил. Но к тому времени, как они добрались до Шатонёфа, он начал кашлять, и каждый кашель отдавался такой мучительной болью в боку, что он не мог сдержать стонов. Он больше не мог оставаться в седле, и она приказала перенести его в ближайший дом, а сама послала гонца со всей возможной скоростью в Коньяк за лучшим лекарем. Какую энергию она проявила в те две недели, что последовали за этим! Она не отходила от постели Карла, но даже в это тревожное время не забывала посылать гонцов за новостями о Франциске. Слава Жанне, Франциск оставался в добром здравии, так что она могла всецело посвятить себя борьбе за жизнь мужа. Сидя у его постели, она представляла, что может означать для нее его смерть. Она, девушка, которой нет еще и двадцати, останется одна, чтобы бороться за место своего сына в обществе! Она была в высшей степени уверена в своих способностях, но должна была помнить, что она всего лишь женщина, и против нее выступят сильные мужчины. Карл должен жить… ради Франциска.

Но в тот леденящий кровь новогодний день Луиза стала вдовой. И вдовой оставалась, несмотря на все попытки снова выдать ее замуж. Она не позволит никому снова выдать ее замуж. Один раз она вышла замуж по государственным соображениям, и из этого брака родился ее Франциск. Любой другой брак мог оказаться невыгодным для ее сына, а потому брака не будет. С этого момента ей было достаточно его одного.

И теперь, наблюдая за ним из окна, она думала: «Так и будет, моя маленькая любовь, пока я не увижу тебя на троне Франции».

Франциск вскочил на ноги и побежал; Маргарита тут же оказалась рядом, взяв его за руку. Что-то их взволновало. Луиза отошла от окна и поспешила во двор.

По пути вниз к ней присоединилась Жанна де Полиньяк.

— Я слышала лошадей, — воскликнула она. — Кто-то приехал, и мне стало интересно, кто.

— Должно быть, это и услышали дети, — ответила Луиза, и они вместе вышли из замка.

Там был гонец, но взгляд Луизы сперва упал на крепкую фигурку Франциска, который стоял, задрав голову, и смотрел на человека верхом. Она с удовольствием отметила, что Маргарита была рядом с ним, ни на мгновение не забывая о своем священном долге; ее сдерживающая рука лежала на плече мальчика, чтобы дерзкий маленький сорванец не стал слишком опрометчив.

Франциск обернулся, увидел свою мать и Жанну и тут же подбежал к Луизе, чтобы обнять ее колени. Она подняла его на руки.

— Так мой возлюбленный услышал прибытие гонца?

— Возлюбленный услышал, — ответил он. — Смотри! Видишь его ливрею? Она не такая, как у нас.

Тут она поняла, что гонец носит королевскую ливрею, и знаком велела одному из подбежавших конюхов принять у мужчины лошадь.

— Прошу, войдите в замок, — сказала она. — Вы привезли мне вести от двора?

— Да, сударыня.

Он готов был рассказать ей все тут же, но она никогда не забывала о своем достоинстве.

— Пройдемте, — сказала она, хотя сердце ее колотилось, ибо по обычаю выражение лица гонца соответствовало новостям, которые он приносил, а у этого оно было очень серьезным.

В большом зале она велела одному из слуг принести вина для гонца, и тот, не в силах сдержаться, сказал:

— Мадам, король умер.

— Король… умер!

Она инстинктивно крепче прижала Франциска к себе. Мальчик даже не дернулся, хотя она стиснула его так, что ему, должно быть, стало не по себе. Он всегда принимал всеобщее обожание с кротким смирением, словно понимая, что все, что ни делается, — все для его блага.

Теперь уже и сама Луиза не могла скрыть своего любопытства.

— Мадам, его величество отправился с королевой посмотреть игру в теннис, и по пути через замок к корту он ударился головой о каменный свод. В тот момент он не придал этому значения и проследовал дальше с королевой, но когда они сидели и смотрели игру, с ним случился внезапный припадок. Ему принесли ложе, ибо из-за его странной болезни двигать его сочли опасным, и так он пролежал весь день. Он умер незадолго до полуночи.

— Умер… и такой молодой! — пробормотала Луиза. — Помоги Господь королеве. Как она это переносит?

— Она сражена горем, мадам.

«Еще бы!» — подумала Луиза. Ни мужа! Ни сына-наследника! Понятно, что эта честолюбивая женщина сражена горем.

Мужчина отступил на несколько шагов и возгласил:

— Карл VIII, король Франции, мертв. Да здравствует король Людовик XII!

— Да здравствует король! — сказала Луиза, и все вокруг подхватили ее слова, так что зал замка наполнился этим криком.

— Да здравствует король! — крикнул Франциск вместе со всеми.

А Луиза думала: «Моя любовь, теперь между тобой и французским троном всего один человек. Людовик Орлеанский, тридцати шести лет, но уже не в расцвете сил. Он жил, не щадя своего здоровья, и теперь, как говорят, ему приходится за это расплачиваться. Людовик XII, король Франции, женат на Жанне, калеке. Какая у них надежда обзавестись дофином!»

Она очень ясно видела корону на голове своего Франциска.

Людовик XII, король Франции, который до тех пор, пока его кузен не ударился головой в одном из проемов Амбуаза и оттого не скончался, был известен как Людовик Орлеанский, с ликованием встретил весть о своем восшествии на престол. Он всегда верил, что может дать французскому народу то, в чем тот более всего нуждается, и, естественно, будучи так близко к трону, часто представлял себе такую возможность. И все же он едва ли надеялся, что корона достанется ему, ибо кто бы мог подумать, что Карл, который был настолько моложе, умрет так внезапно.

Какая удача, что не так давно умер маленький дофин, ибо регентство — никогда не было благом, и насколько же лучше, когда на трон готов взойти трезвомыслящий, серьезный король.

Как только он услышал новость, он призвал к себе двух своих ближайших друзей, чтобы обсудить с ними будущее. Одним из них был Жорж д'Амбуаз, архиепископ Руанский, другим — маршал де Жье, прославленный военачальник.

Они явились к нему и преклонили колени, но он отмахнулся от их знаков почтения.

— Полно, друзья мои, — сказал он, — отбросим церемонии и займемся делами поважнее.

Он велел им сесть. Они видели, что это был миг, которого он жаждал всю свою жизнь. Жаль только, что он настал, когда здоровье его было уже не в лучшем состоянии. Он с трудом сел, страдая от подагры, и выглядел гораздо старше своих тридцати шести лет, что было неудивительно, учитывая жизнь, которую он вел. Будучи бунтарем с юности, он дошел до того, что вверг страну в гражданскую войну, но вышел из своих приключений не без потерь и успел побывать в заключении. Но в нем уже произошла перемена. Бунтарь стал королем, и на его лице появилось умиротворение — умиротворение человека, который наконец достиг того, о чем мечтал с юных лет. Он был мудр; он никогда не бросит старых друзей и не забудет тех, кто страдал вместе с ним. Именно поэтому эти двое, которых он призвал к себе, и должны были стать главными советниками короля Людовика XII, ибо они доказали, что были верными друзьями Людовику Орлеанскому.

Он никогда не щадил себя в те дни, когда был силен и здоров, упиваясь всеми видами спорта и предаваясь всем плотским утехам, но теперь все было иначе. Ему хватало мудрости понимать, что он сможет прожить дольше, лишь ведя осторожную жизнь, а умирать он пока не собирался. Вот почему он мало ел, всегда ел только вареное мясо и рано ложился спать. По сути, он оставил свои бурные дни позади и теперь, когда корона была его, намеревался быть еще более осмотрительным.

Его друзья, глядя в его блестящие, навыкате глаза, на сухие, потрескавшиеся губы, на увеличенный кадык, были обеспокоены, и не скрывали этого.

Людовик улыбнулся.

— Отбросьте свои страхи, — сказал он. — Я жив, и так намерен оставаться. — Он внезапно усмехнулся. — Клянусь, сегодня в одном замке в Коньяке царит ликование.

— Я слышал, мадам д'Ангулем уже считает своего мальчика дофином Франции, — сказал архиепископ.

Людовик кивнул.

— И мы должны признать, что, умри я завтра, он будет следующим на троне… если только в скором времени не случится невозможное, и у меня не родится сын.

— Сир… — начал Жорж д'Амбуаз и осекся.

— Говори, — сказал король. — Тебе не нужно взвешивать слова со мной сейчас, Жорж, как не нужно было и в прошлом. Ты хотел сказать, что надеяться на сына — значит надеяться на невозможное.

— И в этом, — вставил маршал, — нет вашей вины, сир.

— Знаю, знаю. Королева была мне хорошей женой. По крайней мере, она была покорной, любящей и неропщущей женой, и поскольку она дочь Людовика XI, считалось, что я заключил превосходный брак.

— Так бы оно и было, сир, будь она плодовита.

— Увы! — вздохнул Людовик. Он думал о бедной хромоногой Жанне с ее бледным лицом и плечом, которое было намного выше другого. Единственным ее достоянием была королевская кровь. Их брак никогда не был плодотворным и никогда не мог им стать. А у короля должны быть наследники. Последнюю мысль он произнес вслух:

— У короля должны быть наследники.

Жорж д'Амбуаз помедлил, кашлянул и затем дерзко сказал:

— Сир, это возможно, только если вы найдете себе новую жену.

Глаза Людовика, казалось, выкатились еще больше.

— Я тут подумал, — сказал он, — что было бы желательно сохранить Бретань для короны.

Маршал затаил дыхание, но все внимание Людовика было обращено на священнослужителя.

— Она так недавно овдовела, — прошептал тот.

— И все же она доказала, что может рожать детей — сыновей. Они, правда, не выжили, но Карл был слабаком… как и его сестра Жанна. Если бы я не был женат на Жанне, если бы я мог жениться на Анне Бретонской, я бы смог принести моей стране все, чего желаю как король. Бретань останется у короны, а в королевской детской появится дофин.

— Для этого сперва необходимо развестись с Жанной, — заметил маршал.

— Верно, — ответил король, по-прежнему глядя на Жоржа.

— Если бы она ушла в монастырь, — пробормотал Жорж. — Если бы она заявила, что устала от жизни вне монастырских стен… и если бы Анну удалось убедить, что в этом разводе нет ничего постыдного… это можно было бы устроить.

Людовик положил руку на руку Жоржа.

— Подумай над этим, — сказал он. — Я знаю, друг мой, что если ты это сделаешь, ты найдешь решение.

В королевских покоях Амбуаза королева стояла перед своим мужем. Людовику всегда было трудно смотреть ей в лицо: он боялся, что она прочтет в его глазах отвращение, которое он к ней испытывал, — и жалость. Он не был жестоким человеком, но в юности был бездумен. Для него было большим потрясением, когда ему дали в жены этого горбатого гнома. Слабым утешением было то, что она была дочерью короля Франции, и позже он стал подозревать, что ее отец, хитрый Людовик XI, женил ее на нем, чтобы помешать появлению наследников у орлеанской ветви семьи и тем самым избавить себя от хлопот. Должно быть, для отца было тяжким испытанием видеть, что его единственный сын, ставший Карлом VIII, — уродливый карлик, ненамного лучше своей дочери Жанны.

Ему не приходилось подолгу оставаться рядом с ней, и он мог заниматься с ней любовью лишь в темноте. Впрочем, это было бесплодным занятием, ибо как такое существо могло выносить детей? Она оказалась, как все и подозревали, бесплодной.

Теперь она смотрела на него с нежностью, ибо, как ни странно, любила его. Бедная Жанна! Она готова была полюбить всякого, кто проявит к ней доброту, а он это сделал.

— Людовик, — сказала она, неуклюже подойдя к нему и умоляюще глядя снизу вверх, но не прикасаясь, ибо знала, что он этого не любит, — до меня дошли слухи.

— Слухи? — повторил он, и его охватило глубокое уныние. Неужели уже говорят о его предполагаемом разводе? Неужели уже связывают его имя с именем Анны Бретонской? Он сожалел по двум причинам. Во-первых, что Жанне будет больно. А во-вторых, что гордая Анна Бретонская может быть шокирована мыслью о столь скором замужестве, тем более с человеком, которому ради этого пришлось избавиться от жены.

— Я понимаю, — скорбно продолжала Жанна. — От меня тебе мало пользы. Я не могу подарить тебе дофина, а я вижу, что именно этого ждет от тебя Франция… теперь.

— Тебе не стоит так терзаться, — мягко сказал он ей.

— Но я терзаюсь, — ответила она. — Ты всегда был добр ко мне, Людовик, и я знаю, как я тебя подвела.

— Во Франции много бездетных пар.

— Но они не король и королева.

И вдруг она заплакала.

— О, Людовик, Людовик, не покидай меня. Я знаю, мне нечего тебе предложить. Посмотри на меня! Никто бы никогда не женился на мне, не будь я дочерью короля. А я тебе не нужна. Корона твоя по праву рождения. Я ничего тебе не принесла. Ты прогонишь меня, Людовик. Они убедят тебя, что это твой долг…

Он обнял ее.

— Жанна, — сказал он, — отбрось свои страхи. Да я скорее умру бездетным, чем причиню тебе боль.

Она опустилась на колени и обняла его ноги, увы, выглядя в этой позе до отвращения жалкой. Ему хотелось, чтобы она поднялась. Он ненавидел себя, потому что знал: Жорж д'Амбуаз уже готовит план по расторжению их брака, и она недолго будет оставаться в неведении. Ее горе станет лишь сильнее оттого, что он пытался утешить ее лживыми словами.

Луиза Савойская отправилась в Париж, чтобы повидаться с новым королем. Жанна де Полиньяк предостерегала ее быть осторожной, но Луиза была полна решимости.

— Не забывай, — сказала она, — что мое положение теперь иное, чем до смерти Карла. Разве я не мать предполагаемого наследника?

— Тем более тебе следует действовать осмотрительно, — ответила практичная Жанна.

Луиза рассмеялась.

— Ты думаешь, я хоть на миг забываю, что я его мать и что я ему нужна! Успокойся, Жанна. Я добьюсь, чтобы его признали. И лучший способ для этого — получить для него титул, который принадлежит ему по праву и который возвестит всем, что король видит в нем наследника престола. Ведь титул теперь свободен, не так ли, раз Людовик отказался от него, чтобы стать королем? Франциск станет герцогом Орлеанским — этот королевский титул теперь его.

— Я лишь говорю, Луиза, будь осторожна.

— А ты, дорогая моя, присмотри за детьми, пока меня не будет. — Она обняла подругу. — Как я на тебя полагаюсь, Жанна! Я бы никогда не оставила его ни на кого другого.

Когда Франциск и Маргарита пришли проститься с матерью, она нежно обняла девочку, но за мальчика цеплялась так, словно уже почти передумала уезжать.

— Мой драгоценный будет слушаться Жанну и Маргариту, пока меня нет?

— Да, дорогая маман, драгоценный будет, — ответил мальчик.

— Вот моя маленькая любовь. — Она умоляюще посмотрела на Жанну и Маргариту, и, хотя она не произнесла ни слова, ее глаза говорили им, что она вверяет в их руки свое величайшее сокровище.

Франциск стоял у ворот замка, Жанна по одну сторону от него, Маргарита — по другую. Младшая Жанна с Мадлен и Суверен стояли позади, а на некотором расстоянии от этой маленькой группы — несколько их слуг.

Луиза обернулась, чтобы еще раз взглянуть на них.

— Я скоро вернусь. Берегите себя, пока меня нет.

Они смотрели ей вслед, пока она и ее свита не скрылись из виду.

— Я бы хотел поехать в Париж, — объявил Франциск.

— Однажды поедешь, — сказала ему Маргарита.

Когда он поедет в Париж, на нем будет пурпурная мантия, а на его знамени — золотые лилии. Так сказала ему мать, и эта картина ясно стояла у него перед глазами. Но это будет не скоро, а пока нужно было чем-то себя занять.

Маргарита взяла его за руку, и они пошли в детские, где Мадлен и Суверен играли с куклами.

Они стояли и смотрели, как Мадлен наряжает одну из кукол и разговаривает с ней, словно с младенцем.

— Иди сюда, Маргарита, — сказала Суверен, — вот маленькая Папийон. Посмотри, как она испачкала платье! Переодень ее и отругай, хорошо? Скажи, что ей не поздоровится, если она не будет держать свои платья в чистоте.

Маргарита с каменным лицом уставилась на куклу, которую ей совали в руки, и сказала:

— Как можно винить ее за то, что она испачкала платье? Это сделала Мадлен.

Суверен, казалось, вот-вот расплачется.

— Почему ты никогда не играешь в наши игры, Маргарита? — спросила она. — Мне кажется, ты смеешься над нами. А мы ведь старше тебя, помнишь?

— Вы слишком взрослые, чтобы играть в куклы, — сказала шестилетняя Маргарита, — и я тоже.

Франциск с интересом наблюдал за ними. Он бы с удовольствием присоединился к игре, только вместо того чтобы быть куклам матерью, он был бы их королем, а они — его подданными.

— Как глупо! — сказала Мадлен. — Маман говорила, что я маленькая мама.

(И Мадлен, и Суверен называли Жанну «маман».)

— Я была бы маленькой мамой, — сказала Маргарита, — если бы у меня был настоящий ребенок. Но я бы не стала играть с куклами.

Она крепко взяла Франциска за руку и повела его прочь.

— Я тебе почитаю, — сказала она.

Франциск позволил увести себя в сады. Когда они уселись под деревом, Маргарита открыла книгу и начала читать, но не прочла и нескольких предложений, как Франциск положил свою пухлую ручку на страницу и сказал:

— Маргарита, я хочу, чтобы ты была маленькой мамой, а я — маленьким папой.

Маргарита закрыла книгу и посмотрела на него.

— Ты хочешь играть с Мадлен и Суверен? — укоризненно спросила она.

— Нет, — горячо ответил он. — Они играют с куклами. Я хочу, чтобы у нас был настоящий ребенок.

Маргарита задумалась. Он смотрел так серьезно и так уверенно, что она сможет дать ему то, чего он хочет, что ей страстно захотелось оправдать его высокое мнение о себе.

Она встала, и он тут же оказался рядом, вложив свою руку в ее.

Маргарите пришла в голову идея. Она решительно зашагала прочь от замка, сурово сжимая руку Франциска. Им было запрещено покидать сады, но это был особый случай. Ей нужно было лишь дойти до домика сразу за воротами замка.

Франциск, семеня рядом, посмеивался про себя — у него была такая милая привычка, когда он был взволнован и счастлив. Он знал, что всегда может положиться на Маргариту, которая сделает его жизнь и забавной, и полной приключений.

На лужайке перед домиком ползал младенец.

Франциск, конечно, знал, что будет дальше. Маргарита, как обычно, достала для него то, что он хотел. Она открыла калитку и, войдя в сад, подняла на руки ребенка, который был не очень чист.

— И мы не будем ее ругать, — сказала Маргарита, — потому что она еще слишком мала, чтобы знать, что нужно быть чистой. Это наш ребенок, Франциск. Мы не будем играть в куклы.

Франциск запрыгал вокруг сестры.

— Мне понести ее, Маргарита?

— Нет, ты еще не дорос. Я понесу ее, а когда мы ее вымоем, ты ее подержишь.

Они незамеченными вошли в замок и поднялись в детские.

Там они раздели ребенка и вымыли. Затем Маргарита нашла какие-то старые одежки Франциска и нарядила в них малышку. Это была чудесная игра, ведь ребенка приходилось успокаивать, когда она хныкала. Потом Маргарите пришло в голову, что она голодна, и девочку накормили сладостями.

— Вот видишь, Франциск, — сказала Маргарита, — как это не похоже на игру в куклы, быть настоящими отцом и матерью!

— Куклы! — презрительно фыркнул Франциск. — Кому нужны куклы!

Одев и накормив ребенка, они решили, что пора укладывать его спать. Они положили малышку в кровать Маргариты, где та безмятежно лежала, смеясь и дрыгая ножками, словно игра доставляла ей не меньше удовольствия, чем им.

Вошла Мадлен и, увидев, что у них настоящий ребенок, ахнула от изумления.

— Иди играй с Папийон, — велела Маргарита. — Это наш ребенок, мой и Франциска.

Сохранить тайну было невозможно. Мадлен рассказала Суверен, Суверен — маленькой Жанне, а та — большой Жанне. К тому же пропажу ребенка уже заметили, и родители в отчаянии его искали.

Жанна де Полиньяк вошла в детскую, где Франциск и Маргарита, стоя по обе стороны кровати, наблюдали за младенцем, который довольно им гулил.

— Но что это такое? — спросила она.

— Мой брат захотел настоящего ребенка. Он не желает играть в куклы, — объяснила Маргарита.

— Так вы взяли ее из того домика! Ее мать ищет ее.

— Она ее не получит, — воскликнул Франциск. — Это наш ребенок… мой и Маргариты. Она нам нужна, потому что мы не играем в куклы.

Жанна вышла и вскоре вернулась с матерью ребенка.

— Юному графу и его сестре приглянулось дитя, — объяснила она. — Они хотят на время оставить ее в замке.

Мать с облегчением увидела свою дочь и обрадовалась интересу господских детей, ибо видела в этом выгоду для своей малышки. У нее было еще несколько детей, и если ее дочь будут одевать и кормить в замке, она была бы дурой, если бы возражала.

— Какая очаровательная картина, — сказала она.

Жанна положила руку ей на плечо.

— Мы проследим, чтобы в детских с малышкой ничего не случилось.

Маргарита произнесла с важным достоинством:

— Мы проследим, чтобы она была чиста.

Внезапно повинуясь порыву, Франциск опустился на колени на кровати и поцеловал ребенка так, как его целовала мать.

Дело было решено. Дети получат ребенка на столько, на сколько захотят.

— Как ее зовут? — спросила Маргарита. — Мы могли бы и сами дать ей имя, но, возможно, у нее оно уже есть.

— Ее зовут Франсуаза, мадемуазель, — сказала мать ребенка.

Франциск торжественно слез с кровати и начал подпрыгивать так высоко, как только мог. Это было выражением величайшего удовольствия.

Он был Франциск, а ребенок — Франсуаза. Она была поистине его.

Луиза вернулась в Коньяк в смятении.

Убедившись, что ее дети в целости и сохранности, она заперлась с Жанной.

— Мне не нравится то, что я узнала.

— Король был к тебе милостив?

— Хм. Я знаю Людовика. Он весь — сладкие речи, но за ними кроются планы.

— Он не отдал бы Франциску титул герцога Орлеанского?

— Нет, не отдал. Думаю, я знаю, что у него на уме. Он уклонялся от ответа. Говорит, Франциск еще слишком юн. Велит мне подождать. Я намекнула, что Франциск не слишком юн, чтобы быть предполагаемым наследником, а значит, и для титула не слишком юн. Жанна, я встревожена. Я вижу, что у меня есть враги. Я всего лишь слабая женщина… и я единственная, кто может защитить моего маленького короля от всех, кто плетет против него интриги.

— Ты не слабая женщина, — рассмеялась Жанна. — У Франциска не могло бы быть лучшего защитника, даже если бы его отец был жив.

— Но послушай. Людовик твердо намерен обзавестись наследником.

— У него никогда его не будет. Жанна неспособна родить ребенка. Она доказала это, еще будучи герцогиней Орлеанской. Она не станет плодовитой лишь оттого, что стала королевой.

— В том-то и дело, Жанна. Людовик не намерен оставлять ее своей королевой. Он твердо решил завести наследника, и для этого он избавится от нее.

Теперь Жанна встревожилась, видя угрозу надеждам Франциска так же ясно, как и Луиза.

— И все же, — попыталась она найти утешение, — Людовик едва ли сильный мужчина.

— Достаточно сильный, чтобы зачать сына, будь у него здоровая невеста. До меня дошли слухи, Жанна. Ему нужен не только сын, и он рассчитывает, что новая невеста даст ему и то, и другое… Бретань!

— Нет!

— Именно так.

— Анна Бретонская никогда не выйдет за разведенного.

— Даже если он король Франции? Ты не знаешь Анну. Я хорошо ее понимаю, и скажу тебе почему. У нас с ней одна цель. Мы обе хотим быть матерью короля Франции. Она — женщина решительная, как и я. И ты знаешь не хуже меня, что если я добьюсь своего, она не сможет, а если она получит то, чего хочет, этого достаточно, чтобы я потеряла все, на что надеюсь. Мы соперницы, Жанна. Мы враги. И если этот развод состоится, я не буду знать ни минуты покоя долгие годы… пока Анна не станет слишком стара, чтобы родить сына, а она еще молода. Ты удивляешься, что я беспокоюсь?

Они замолчали, размышляя о том, что все это значит.

Наконец Луиза заговорила.

— Людовик, я уверена, не сомневается, что избавится от Жанны и получит Анну. Он уверен, что она подарит ему мальчика.

— Анна не слишком преуспела с Карлом — трое сыновей, и все мертвы.

— Но это были мальчики, Жанна. А Карл был карликом… немногим лучше своей сестры, от которой Людовик теперь пытается избавиться. Нет. Я уверена, его надежды велики. Вот почему он не дал Франциску титул герцога Орлеанского. Вместо этого он предложил ему стать герцогом де Валуа.

Две женщины смотрели в пустоту, словно пытаясь заглянуть в будущее.

Король приехал в Коньяк. Ему захотелось увидеть мальчика, который, если он не сможет завести собственного сына, унаследует трон Франции.

В замке и по всей округе царило оживление. Вдоль дороги выстроились люди, чтобы приветствовать нового короля.

Луиза приветствовала государя, а по обе стороны от нее стояли двое самых красивых детей, каких Людовик когда-либо видел. Девочка с ясными, умными глазами была очень очаровательна. Что до мальчика, то он был таким крепким, какого только может пожелать любой родитель.

Людовик взял их на руки и тепло обнял. Девочка произвела на него впечатление, но его взгляд то и дело возвращался к мальчику, который приветствовал его без тени робости.

— У меня есть собака, — сообщил ему мальчик.

— Правда? — спросил король.

— Да, и еще у меня есть пони. Я езжу на них верхом. Моя собака большая. — Пухлые ручки раскинулись так широко, как только могли. — А еще у нас с Маргаритой есть ребенок. Ее зовут Франсуаза. Она очень хороший ребенок.

Людовик заметил, что мальчику позволено быть в центре внимания. Что ж, он мог понять привязанность матери.

«Я бы отдал полкоролевства за такого сына», — подумал он.

Франциск уверенно вложил свою руку в руку короля.

— Ты король?

Людовик признал, что да.

— Я тоже буду королем, когда вырасту.

— Вот как? — с улыбкой сказал Людовик и подумал: «Только если я смогу этому помешать, мой маленький человек».

— Да, великим королем, — лепетал Франциск. — И у меня будет две королевы — Маргарита и моя мать.

Людовик взглянул на Луизу, которая была слегка смущена.

— Я вижу, — сказал он, — что ваш сын уже проявляет превосходное суждение.

Его проводили в покои, и когда он остался один со своей свитой, он был очень задумчив. Он не мог выбросить этого мальчика из головы. Какая жизненная сила! Почему его не женили на Луизе Савойской вместо бедной, трагической Жанны!

Ему становилось тоскливо всякий раз, когда он думал о своей жене, поэтому он старался выкинуть ее из головы и смотреть вперед, в те дни, когда он будет женат на Анне. Он много думал об Анне. В этой женщине что-то было. Правда, она немного хромала, была бледновата и, конечно, сурова, но она была истинной королевой, рожденной править. И как только они покончат с этим неудобным делом — освобождением его от той, что была ему бесполезна, — она станет хорошей женой.

Он мог доверить Жоржу все устроить. Прежде, до восшествия на престол, он, сталкиваясь с трудностями, говаривал: «Пусть Жорж этим займется». Он сказал это и сейчас. Никто не был так хитер в деликатных делах, как человек церкви. Жорж найдет причину, которая удовлетворит даже Анну, почему его брак должен быть расторгнут. Он не предвидел больших трудностей, потому что был уверен в помощи с той стороны, откуда она была всего нужнее. Святой Отец будет готов дать развод в обмен на определенные милости для своего сына. С Борджиа было легко иметь дело, а папа Александр VI так любил своего сына Чезаре, что заключить сделку не составит труда. Нужно доверить это дело Жоржу.

А пока ему приходилось мириться с назойливостью таких людей, как Луиза Савойская. Она не будет столь самодовольна по поводу этого веселого малыша, в котором души не чает, когда они с Анной, заключив законный брак, подарят стране сына. Это утрет несколько длинный, хоть и очаровательный, нос месье Франциска. Не то чтобы он сам это уже понимал — со своими собаками, пони и младенцами.

Людовик наслаждался своим пребыванием в замке и большую часть досуга проводил с детьми. Он без предупреждения входил в детскую и находил восхитительным, как двое детей Луизы склонились над шахматной доской. Он садился рядом и наблюдал, как маленькие пальчики — на мальчишеских еще виднелись младенческие припухлости — с необычайным для столь юных игроков мастерством передвигают фигуры. Он обнаружил, что в замке действительно есть младенец, и его очень позабавил рассказ о том, как Франциск его потребовал, а его сестра Маргарита тут же покинула замок и нашла для своего властного брата то, о чем он просил.

«Мальчика избалуют, — подумал он, — если оставить его на попечение женщин».

И каких женщин! Тех, что в нем души не чают! При первой же возможности он посоветуется с Жоржем, ибо не стоит забывать, что он еще даже не женат на Анне, и пока дела обстоят так, юный Франциск может стать королем Франции. А потому ему не следует держаться за женские юбки, но воспитываться как мужчина.

Во время своего визита он завел разговор на эту тему с Луизой.

— Вы по праву гордитесь такими детьми, — сказал он ей. — Клянусь, вы скоро пожелаете отдать такого мальчика на попечение великого воина.

Луиза встрепенулась.

— У меня не было таких планов, сир.

— Он так развит для своих лет, что забываешь, как он юн. Такого ребенка нужно растить с мальчиками его возраста и в строгой дисциплине. Он должен научиться быть рыцарем — владеть мечом, вести себя в бою. Помните, однажды он может занять очень важное положение в этой стране.

— Это правда, сир. Но я бы хотела сама руководить его образованием. Он должен научиться всему, что должен знать мужчина, но это будет позже.

— У вас слишком много здравого смысла, — с улыбкой сказал Людовик, — чтобы откладывать это надолго. Я поговорю с де Жье о нашем Франциске. Как вы знаете, он один из величайших воинов Франции, и я уверен, мадам, вы согласитесь со мной, когда я скажу, что для Франциска годится лишь лучшее.

Луиза дрожала от дурных предчувствий, но король заметил, как твердо сжаты ее губы, и сказал себе: «Эта женщина будет сражаться за своего мальчика, как тигрица за своего детеныша. Она полна решимости однажды сделать его королем Франции. Увы, мадам, вы обречены на разочарование».

Ему стало жаль ее, и, прощаясь, он говорил с ней мягко, еще раз похвалив ее детей и добавив, что, по его мнению, она никогда не позволит им покинуть ее попечение.

Но когда Франциск преклонил перед ним колени, выглядя так величаво, что у его матери на глаза навернулись слезы, Людовик наклонился и подхватил мальчика на руки.

— Какой ты большой парень! — сказал он. — Клянусь, когда мы встретимся в следующий раз, ты покажешь мне, как хорошо владеешь мечом.

Глаза Франциска заблестели от удовольствия.

— Меч… для меня!

— Что ж, однажды ты станешь мужчиной, — сказал король. — Он может тебе понадобиться.

Франциск был в восторге. Теперь он хотел меч.

После отъезда короля замок казался опустевшим. Жанна де Полиньяк, почувствовав беспокойство Луизы, попыталась ее успокоить.

— Одно можно сказать наверняка, — сказала она. — Людовик не верит, что у него когда-нибудь будет сын, иначе он не стал бы так заботиться о воспитании Франциска, не считай он его дофином.

В этой мысли было утешение.

— Но я никому не позволю отнять его у меня, — яростно сказала Луиза.

Когда Жорж д'Амбуаз попросил аудиенции у короля, каждая черта дородного тела архиепископа излучала триумф.

— Александр согласен, сир, — объяснил Жорж. — Сейчас его заботит судьба сына, Чезаре, а Чезаре нужна ваша помощь. Александр говорит — в высшей степени дипломатично и тем иносказательным языком, которым он владеет в совершенстве, — что если вы угодите ему, то получите свой развод.

— Каковы его условия? — спросил Людовик.

— Чезаре устал от кардинальского облачения. Он воображает себя завоевателем. Нет сомнений, что это он устроил убийство своего брата, герцога Гандия. Вы помните, мой повелитель, тело этого юноши нашли в Тибре, он был зарезан. Александр любил того мальчика, но теперь он перестал скорбеть. У него есть другой сын, и он так беззаветно любит своих детей, что теперь всю свою преданность отдает Чезаре и дочери Лукреции. Кажется, он забыл бедного Гандию, раз тот мертв, — по крайней мере, он прощает Чезаре убийство брата.

— Возможно, он желает видеть триумф дома Борджиа. Скажи мне, чего он просит для Чезаре.

— Вы помните, сир, что, когда Чезаре стал кардиналом, Александр подготовил документы, объявлявшие его рожденным в законном браке. Теперь он подготовил другие документы. Чезаре — его бастард, а значит, будучи незаконнорожденным, не может быть кардиналом. Чезаре покинет Церковь и планирует прибыть ко двору Франции. Он хочет, чтобы вы помогли ему жениться на Карлотте Арагонской, и был бы рад принять французское герцогство. Он желает заключить с вами союз, чтобы вы могли объединить силы для нападения на Италию.

— Александр умеет торговаться.

— Умеет, сир. Но вы всегда страстно желали Милан и имели на него права. Чезаре прибудет с разрешением, которое расторгнет ваш брак, и все, что нам останется, — это провести суд здесь, перед судьями, которых вы выберете.

Людовик задумался.

— Ты способный человек, Жорж. Ты тоже должен получить свою награду.

Жорж улыбнулся.

— Я так понимаю, что Чезаре привезет, помимо разрешения для вас, еще и кардинальскую шапку для меня.

— Борджиа знает, как сделать сделку неотразимой.

— Именно так, сир. А вам нужен развод, если только мы не готовы сидеть сложа руки и смотреть, как юный Франциск взойдет на трон Франции.

Людовик кивнул.

— Ты изложил дело королеве Анне?

Он с тревогой ждал ответа.

Жорж нахмурился.

— Она колеблется. Она считает, что выходить замуж так скоро после смерти мужа было бы несколько неприлично.

Людовик ударил кулаком по колену.

— Я не намерен ждать.

— На этот счет вам не стоит беспокоиться, сир. Есть одна вещь, которой она жаждет, — стать матерью короля Франции. Я упомянул Луизу и ее Франциска, и это было все равно что подлить масла в огонь. Я уверен, что Луиза — и юный Франциск — едва ли выходят у нее из головы. Она видит в Луизе свою главную соперницу. Она не может вынести мысли о ее триумфе. Не думаю, что у нас будут проблемы с королевой Анной, сир, как только вы освободитесь от королевы Жанны.

— Мне жаль, что приходится это делать, Жорж.

Жорж пожал плечами.

— Такова судьба коронованных особ, сир. Я уверен, она поймет.

— Что ж, давай ускорим это дело. Ты подготовил иск?

— Да, сир. Вы поклянетесь, что брак не может быть осуществлен. Королева не способна быть женой и матерью. Этого достаточно, чтобы король мог прогнать свою жену.

— Бедная Жанна, боюсь, она воспримет это с большой печалью.

— Она оправится.

— Сказать, что она не способна быть женой, — это не совсем правда.

— В данном случае — правда, сир.

— Иногда я почти жалею… — Людовик не закончил фразу. Это было, конечно, неправдой. Он жаждал избавиться от Жанны, ему ночами снилась Анна, которая становилась все более и более желанной. Он был уверен, что в первые же недели их брака она зачнет. Но правдой было и то, что он не хотел причинять боль Жанне.

— Все закончится очень быстро, сир. Лекари попросят осмотреть королеву Жанну.

— Осмотреть ее!

— Чтобы удостовериться в ее неспособности к браку.

— Но она никогда не покорится такому унижению.

— Тогда все в порядке, сир, — улыбнулся Жорж. — Ибо тогда все решат, что она и впрямь неспособна, ведь если бы это было не так, скажут они, зачем бы ей отказываться от осмотра?

Людовик пристально посмотрел на своего друга, затем поднялся и, подойдя к окну, выглянул наружу.

«И все же так должно быть, — подумал он. — Есть долг короля, который нужно исполнить».

Жанна не могла поверить. Людовик всегда был так добр. Да, она была ему отвратительна, но она нежно любила его за то, что он всегда так старался делать вид, будто это не так. Он был ей неверен — этого она и ожидала. Но именно его доброта всегда давала ей чувство защищенности. К тому же он был таким благодушным, таким рассудительным — если только не болел и не тревожился. Тогда он становился раздражительным, но это было естественно.

А теперь он уверял следственную комиссию, что осуществить брак невозможно, и на этом основании просил развода.

Накануне она плакала, пока не уснула от изнеможения. Теперь ее глаза опухли, и она выглядела уродливее, чем когда-либо.

— Если бы только мой брат Карл не умер! — пробормотала она. — Тогда Людовик не стал бы королем. Ему было бы все равно, что я не могу подарить ему сына. И Анна Бретонская не была бы свободна, чтобы выйти за него замуж.

К ней пришли епископы — один из них был братом Жоржа д'Амбуаза, который, как она знала, всей душой служил королю и устроил для него это дело. Они были полны решимости, она знала, вынести Людовику тот вердикт, о котором он просил.

Они мягко сообщили ей, что она признана неспособной к браку.

— Это неправда, — ответила она. — Разве что спина моя крива, голова посажена косо, руки слишком длинны, а сама я невзрачна.

— Мадам, вам нужно лишь подвергнуться осмотру. Королевские лекари готовы вас принять.

Ее толстые, не смыкающиеся губы скривились в горькой усмешке.

— Клянусь, они знают ответ на свой вопрос еще до начала осмотра, — ответила она. — Нет, месье, я не подвергнусь этому новому унижению. Вы — и другие — кажется, забыли, что, сколь бы нежеланной я ни была, я все же дочь короля.

— Мадам, было бы мудро…

— Месье, я позволяю вам удалиться.

Когда они ушли, она закрыла лицо руками и стала раскачиваться взад-вперед.

Это был конец той жизни, которую она знала. Выход был один — уйти в монастырь, где она должна будет посвятить себя праведной жизни и забыть, что когда-то пыталась быть женой Людовику.

Она встала и взяла свою лютню. Она была хорошей лютнисткой, и когда она играла, мужчины и женщины останавливались и слушали. Они забывали тогда, что она уродлива и горбата, и слышали лишь сладостную музыку, которую она извлекала. Часто она находила великое утешение в своей музыке, и когда чувствовала себя грустной и покинутой, говорила себе: «У меня всегда есть моя лютня».

Но в монастыре на лютне не играют.

Она намеренно швырнула ее на пол и растоптала. Глядя на то, что она когда-то любила, она подумала: «Как и эта лютня, моя жизнь разбита и кончена».

Луиза, исполненная одновременно надежд и опасений, переехала со своей семьей из Коньяка в Шинон. Каждый день она выглядывала из башни в ожидании гонцов от двора и вскакивала всякий раз, когда слышала стук копыт всадников, приближающихся к замку.

Жанна утешала ее как могла. Она доказывала, что король никак не сможет прогнать свою жену. Папа никогда не согласится на развод. Жанна, дочь короля, никогда не смирится с таким обращением. А Анна Бретонская не выйдет замуж, пока не пройдет по меньшей мере год со дня смерти ее мужа, ибо сочтет это совершенно неприличным.

— Я знаю Анну Бретонскую, — сказала Луиза. — Она хочет родить наследника Франции. Есть лишь один способ это сделать — выйти замуж за Людовика. Она ухватится за него, если представится шанс. Она ревнует меня к моему сыну так, как только может ревновать женщина.

Людовик прибыл в Шинон с огромной свитой, и тревога Луизы возросла, ибо готовились к приему гостя во Франции, и эта важная персона должна была вскоре прибыть в Шинон. Его звали Чезаре Борджиа.

«Почему король так стремится оказать почести незаконнорожденному сыну папы?» — с тревогой спрашивала себя Луиза.

Франциск не замечал ее опасений. Из окна замка, рядом с матерью и Маргаритой, он наблюдал за въездом Борджиа в Шинон.

Мальчик не мог устоять на месте и подпрыгивал от возбуждения.

— Смотрите, смотрите, — то и дело кричал он, ибо никогда не видел таких ослепительных красок.

Сын папы решил поразить французов своим богатством. Его свита была облачена в багряные ливреи; его пажи ехали на лучших лошадях; его багаж, покрытый атласом ослепительных цветов, везли мулы в сверкающих попонах. Его сопровождали тридцать знатных дворян, все в великолепных нарядах, а за ними, рядом с Жоржем д'Амбуазом, выехавшим из замка ему навстречу, ехал сам Борджиа — гибкий, темноволосый и зловещий, на коне, чья сбруя сверкала жемчугом и драгоценными камнями всех цветов. Сам он, казалось, был усыпан драгоценностями, среди которых преобладали рубины — какой контраст с его смуглым, худым лицом! — и был ослепительнее всего, что предшествовало ему.

Луиза, схватив сына за руку, гадала, не в одном ли из тех сундуков, что везли украшенные драгоценностями мулы, лежит разрешение, которое позволит Людовику жениться на Анне Бретонской.

Вскоре она это узнала.

Луиза была в отчаянии. Король получил развод, а Анна Бретонская преодолела свои сомнения. Теперь они были женаты.

Луиза лежала ночами без сна, думая о них, неустанно пытающихся зачать ребенка. Они оба так этого хотели. Могли ли они потерпеть неудачу?

«Пресвятая Матерь, — молилась она, — услышь меня. Мой маленький Франциск рожден быть королем. Умоляю тебя, пусть ничто не встанет на его пути к трону».

«И все же, — думала она, — Анна с той же страстью возносит свои молитвы Деве Марии. Но неужели не все видят, что именно мой Франциск должен быть королем Франции?»

Был и еще один повод для беспокойства. Людовик все больше и больше восхищался своей невестой и, следовательно, уступал всем ее желаниям. Он знал, что у него жена, на верность которой он может полностью положиться. Анна Бретонская, может, и не была красавицей, может, и прихрамывала, может, была бледна и сурова, но она была царственна, умна, королева, которой король — сам не очень молодой, не очень крепкий — мог гордиться. Было ясно, что Анна будет иметь огромное влияние на действия короля.

Прежде всего, она не забудет Луизу и Франциска. И хотя, без сомнения, она каждую ночь молилась о том, чтобы стать плодовитой, эта молитва еще не была услышана, поэтому она хотела, чтобы Луиза была там, где за ней можно было бы присматривать.

Так она убедила короля, что, поскольку до тех пор, пока у них не будет сына, они должны, хоть и неохотно, считать Франциска наследником престола, им следует держать его под наблюдением.

Вследствие этого Луиза получила приказ от двора. Она должна была покинуть Шинон и отправиться в Блуа.

Ничего не поделаешь. Приказ нужно было исполнять, и Луиза перевезла свой двор в Блуа. Но она ненавидела это место с его близлежащими кожевенными мастерскими, источавшими зловоние, которое, как она опасалась, могло повредить детям. Огромный замок, построенный на скале, подпираемый контрфорсами, с его многочисленными подземельями, в которых совершались деяния, слишком ужасные, чтобы о них думать, казался неподходящим местом для ее веселого маленького Франциска, для ее прекрасной Маргариты.

Она чувствовала себя в Блуа пленницей и не переставала сокрушаться о браке короля с той, кто, как она знала, из зависти к ее Франциску была ей соперницей и врагом.

Она умоляюще писала Людовику, надеясь достучаться до него без ведома его жены. Это было невозможно. Анна была полна решимости править вместе со своим мужем, и он был так снисходителен, что позволял этому происходить.

Итак, Луиза Савойская считает, что Блуа для нее — тюрьма? Пусть так. Необходимо было пристально следить за этой женщиной, чьи амбиции не знали границ.

Но шли недели, и Анна Бретонская смягчилась по отношению к Луизе. Если эта женщина так ненавидит Блуа, пусть едет в Амбуаз.

Луиза была в восторге, получив разрешение покинуть Блуа, ибо Амбуаз был куда более здоровым местом. Въезжая в маленький городок в окружении своей семьи и двора и видя конические башни старого замка, возвышавшегося над ним, она была счастлива, как никогда с тех пор, как покинула Шинон.

«Королевский замок, — подумала она, — достойное жилище для моего маленького короля».

Но не прошло и нескольких недель, как ее самодовольство испарилось.

От двора пришли вести. Свершилось чудо. Королева зачала. Она принимала все меры предосторожности во время беременности: советовалась со святыми отцами, совершала все необходимые паломничества, носила при себе множество святых мощей. Она делала все возможное, чтобы обеспечить рождение здорового мальчика.

За этим последовали одни из самых тревожных месяцев в жизни Луизы. Она расспрашивала каждого, кто приезжал от двора, о здоровье королевы, пока Жанна не начинала дрожать за нее и не умоляла прекратить. Днями и ночами она подолгу стояла на коленях, взывая к святым и Деве Марии о помощи. Ей и в голову не приходило, что молить о смерти нерожденного дитя — грех, ибо она была неспособна счесть злом что-либо, что могло бы послужить будущему ее любимца.

Естественно, Франциск не ведал о муках матери. Ему нравился Амбуаз, и когда он проезжал по городу, люди приветствовали его. Маргарита была его неизменной спутницей, и с ними была маленькая Франсуаза. Правда, речь шла о мече, но его он пока не получил. И когда он упомянул об этом, его мать, обычно столь охотно потакавшая его прихотям, покачала головой и сказала, что это — на потом.

Когда в некоторых городах началась чума, Луиза в спешке покинула Амбуаз и отправилась в Роморантен, тихое убежище в самом сердце лесного края. Амбуаз чума не затронула, но там было слишком много приезжих, и она не могла позволить Франциску подвергаться ни малейшему риску.

Людовик отправился в Италию, чтобы исполнить свой договор с папой, а его королева терпеливо ждала окончания беременности в Блуа.

Однажды, когда Луиза сидела с Жанной за вышивкой, Жанна попыталась ее урезонить.

— Ты на себя не похожа, Луиза. Ты вся на нервах.

— Как только Анна родит девочку или мертвого ребенка, я вновь обрету самообладание. Хотя могут быть и другие беременности. Но Людовик на войне. Дай Бог, чтобы он там и оставался. А если этот ребенок, которого она носит, окажется…

Жанна покачала головой.

— Ты должна быть спокойнее. Если случится худшее… — Она пожала плечами. — Что ж, у Франциска все равно будет великое будущее, я уверена.

— Великое будущее! Нет для него будущего величественнее, чем королевский трон. Он король с макушки своей прелестной головы до кончиков милых пальчиков на ногах. Благослови его Господь, моего короля, моего Цезаря.

— Луиза, прости меня, ибо я нежно люблю мальчика, но мне кажется, что твоя преданность ему может свести тебя с ума.

— С ума! Так пусть я сойду с ума. Он — моя жизнь и моя любовь. Я умру завтра же, если потеряю его. И я думаю, что если кто-то другой отнимет у него корону, я начну умирать с этого самого момента.

Говорить с ней было бесполезно. Она была женщиной, опьяненной любовью и честолюбивыми мечтами о своем любимце.

— Я слышу стук копыт, — сказала Жанна, вставая. — Интересно, кто едет в нашу сторону.

Она подошла к окну и, выглянув, воскликнула с таким изумлением, что Луиза поспешила к ней.

Увидев паланкин, который несли слуги, она от удивления затаила дыхание. Этот паланкин нельзя было ни с чем спутать. Он был украшен золотыми лилиями Франции.

— Сама Анна! — прошептала Луиза. — Но что это может значить?

— Тебе стоит пойти и узнать, — сказала ей Жанна.

Луиза поспешила вниз, чтобы встретить гостей. Анне Бретонской, королеве Франции, на весьма заметном сроке беременности, помогли выйти из паланкина.

Луиза преклонила перед ней колени, пока Анна не велела ей подняться.

Королева с некоторым цинизмом посмотрела сверху вниз на маленькую женщину со свирепыми голубыми глазами и твердо очерченной челюстью.

— Для Роморантена это великая честь, — сказала Луиза.

— В Блуа чума, — ответила королева. — Я не смела больше там оставаться.

— Мадам, если бы нас только предупредили…

— Не было времени предупреждать, но мы знали, что можем положиться на мадам д'Ангулем.

Острый взгляд Луизы скользнул по фигуре королевы. Она выглядела уставшей. Она была бледна. Путешествие, должно быть, ее измучило. Значит, в Блуа чума. А что, если кто-то из прибывших уже несет ее в себе? Мой король, мой Цезарь! А что, если… Это было немыслимо. Но если сама королева больна, если ребенок…

Она должна была отогнать свои дикие мысли и сосредоточиться на приеме королевы в Роморантене.

Какая ирония! Итак, королева должна была родить этого судьбоносного ребенка под той самой крышей, где Луиза жила со своим драгоценным предполагаемым наследником.

Какие странные это были дни! Анна не покидала покоев, которые для нее спешно приготовили. Королева была в затруднительном положении: она жаждала призвать к себе святых отцов, но боялась, что они могут быть переносчиками чумы. Она хотела совершать паломничества, но чувствовала себя изнуренной и опасалась, что путешествие может повредить драгоценному дитя, которое она носила.

Она прекрасно осознавала, что за ней наблюдают бдительные глаза Луизы — голубые, холодные и расчетливые.

Она ненавидела эту женщину, знала, что у нее на уме, и когда мельком видела этого шумного мальчика, который, казалось, носился повсюду и внезапно подпрыгивал в избытке здоровья и веселья, ее охватывала зависть.

«Пресвятая Матерь, — молилась она, — дай мне такого же мальчика, и я проведу остаток жизни в добрых делах».

— Как сегодня королева? — спрашивала Луиза у ее свиты.

— Немного устала, мадам.

— Да хранят ее святые.

Когда фрейлины королевы рассказывали ей о заботливости мадам д'Ангулем, Анна милостиво улыбалась, но в душе была полна сарказма. «Она желает мне столько же добра, сколько я ей», — думала она. Как я жду того дня, когда родится мой сын!

Это было приятное времяпрепровождение — планировать, как она призовет Луизу в свою спальню и с гордостью покажет наследника престола, как она поблагодарит ее за все, что та сделала, чтобы сделать ее роды комфортными.

Каждую ночь Луиза мерила шагами свои покои. Жанна была с ней, пытаясь утешить.

— Теперь уже недолго, Жанна. Должно быть, скоро. Если это будет мальчик…

— Успокойся, Луиза. У нее могут быть шпионы поблизости. Если она узнает, какого зла ты желаешь ее ребенку, это может обернуться обвинением в измене.

— Как бы ей хотелось видеть меня и моего маленького короля в подземельях Блуа! Слава святым, у нас на троне хороший король. Он ее марионетка, я знаю, но его никогда не убедят убить нас.

— Ты теряешь самообладание, а это на тебя не похоже.

— Теряю самообладание! Как я могу спать? Как я могу есть… пока не узнаю, что она потерпела неудачу?

В покоях королевы царила суета. Начались схватки. Королева приказала своей свите непрестанно молиться, на протяжении всех родов, о мальчике.

Луиза сидела спокойно, ожидая. Напряжение спало, потому что теперь она скоро должна была все узнать.

И тут из королевских покоев донесся детский плач.

Луиза стиснула руки в мучительном экстазе.

— Почему они мне не говорят! — потребовала она. И все же боялась услышать ответ.

Жанна принесла ей новость, но, взглянув в лицо своей верной подруги, Луиза все поняла без слов. Редко она видела такое сияющее счастье на этом любимом лице.

— Девочка! — воскликнула Луиза.

Жанна смеялась на грани истерики.

— Девочка, Луиза!

— О, хвала святым! Вся слава моему королю, моему Цезарю!

— Больная девочка… я слышала. Но это может быть неправдой. Я слышала, что она родилась с увечьем и может не выжить.

Две женщины, плача и смеясь, упали друг другу в объятия.