Чарльз Брэндон прекрасно осознавал, какое впечатление он производит на принцессу Марию. Это его забавляло и льстило ему, ибо она была очаровательным созданием, и он, гордившийся своим знанием в подобных делах, готов был поспорить, что в самом скором времени она станет не только одной из самых красивых молодых женщин при дворе, но и одной из самых страстных.

Поэтому оказаться предметом обожания этого дитя было приятно.

Будь на ее месте кто-то другой, он бы нетерпеливо воспользовался своим преимуществом, но сестра короля требовала осторожности — ради самого короля или, говоря по правде, ради себя самого.

Он хорошо знал Генриха, ведь они были вместе много лет; в характере Генриха была некоторая щепетильность, из-за которой любезничанье с его сестрой могло стать опасным занятием. Генрих, как и его друзья, был падок на удовольствия; он не чурался флирта на стороне — более того, он только-только открывал для себя все прелести плотских утех и, если Брэндон не ошибался, со временем станет все более ревностным их ценителем. Но он быстро понял, что, имея дело с королем, всегда следовало проявлять некоторую осторожность; и, зная о большой привязанности Генриха к юной Марии, было очевидно, что ему, Брэндону, надлежит вступать в любую связанную с ней ситуацию с предельной осторожностью.

Какая досада. Он думал о ней постоянно и, что странно, становился все более придирчив к своим любовницам. Они были недостаточно свежи и юны. Естественно. Как они могли надеяться соперничать с девственницей, которой, как он знал, было всего четырнадцать лет? В первом он был уверен так же, как и во втором. И вот она, влюблена в него так сильно, как ни одна женщина прежде, а он должен держаться в стороне, постоянно напоминая себе, кто она.

Завораживающее положение, которому, однако, он должен был противостоять.

Если бы она не была обручена с юным Карлом, было бы возможно?..

О нет, дружба короля позволяла ему вбивать в голову нелепые мысли. Ему очень повезло, и теперь от него самого зависело, останется ли он счастливчиком.

Поэтому в недели, последовавшие за тем мгновением озарения, Чарльз Брэндон часто размышлял о прошлом и видел, как удача привела его к нынешнему положению и что он не должен рисковать своим счастьем.

И все же, что дурного в том, чтобы искать общества этой очаровательной девушки? Прикосновение руки, красноречивый взгляд могли значить так много, и даже циничный авантюрист не мог не быть тронут любовью юной девы.

Со своей порывистой натурой Мария по уши влюблялась в Чарльза Брэндона, а он, по-своему (хотя и не так безыскусно, как она, ибо не без расчета и оговорок), следовал за ней.

Чарльз помнил день, когда впервые явился ко двору. Он был совсем юн, но не настолько, чтобы не понимать, какая великая честь ему оказана. Мать часто рассказывала ему историю Босвортского поля.

— Твой отец, — говорила она, — был знаменосцем Генриха Ричмондского и его верным последователем, разделявшим с ним изгнание в Бретани.

Юный Чарльз всегда считал эту историю чудесной и готов был слушать ее без конца. В рассказе матери он ясно видел, как Генрих Тюдор садится на корабль в Арфлёре и прибывает в Милфорд-Хейвен всего с двумя тысячами человек.

— Но мой отец был одним из них, — всегда вставлял Чарльз в этом месте.

— Но когда он высадился, валлийцы сплотились под его знаменем, ибо он и сам был валлийцем.

— Но знаменосцем-то был мой отец! — восклицал юный Чарльз. — Расскажи, как он поскакал в бой, высоко держа знамя.

И она рассказывала, как Ричард III вызвал его на поединок и как храбрый знаменосец пал от руки того короля.

— Так что мы всегда будем за Тюдоров, — объявил Чарльз. — Потому что это узурпатор Ричард убил моего отца.

И когда Генрих, граф Ричмонд, стал Генрихом VII Английским, он не забыл семью храброго знаменосца.

В жизни бывают особые моменты, которые врезаются в память навсегда. Для Чарльза первым таким моментом стал день, когда прибыл гонец от короля.

«У вас есть сын, — гласило королевское послание. — Если пожелаете отправить его ко двору, для него найдется место».

Какое же ликование воцарилось, когда пришла эта весть!

— Это великая возможность, — сказали ему, — и тебе решать, что из нее выйдет.

В своем доме он был важной персоной; он обладал исключительно приятной внешностью, крепким телосложением и уже был высок для своего возраста. Няньки и слуги говорили о нем: «Вот идет тот, кто знает, чего хочет от жизни и как этого добиться».

Его обучали искусству рыцарского поединка и фехтованию, и в этих видах спорта он преуспел; то же было и с борьбой, и с прыжками с шестом. Казалось, ему не было равных. Правда, латынь, греческий и словесность были ему не по вкусу; тут он был нерадивым учеником, жалея каждой минуты, проведенной не на свежем воздухе.

Он ясно помнил ночь перед отъездом ко двору, как он стоял на коленях с матерью и их духовником и молился о своем будущем. Они просили, чтобы он был отважен и смирен, чтобы всегда служил Богу и королю. Его мысли блуждали, ибо он представлял, что скажет король, когда он, Чарльз Брэндон, предстанет перед ним.

Он был немного уязвлен, когда, прибыв ко двору, неделями не видел короля, а потом лишь мельком; в то время казалось поразительным, что Чарльз Брэндон при дворе, а королю, похоже, до этого нет ни малейшего дела.

Но вскоре ему определили место при дворе юного герцога Йоркского, и там он быстро дал о себе знать. Он был рад, что его назначили ко двору младшего брата, хотя состоять при принце Уэльском было бы большей честью. Артур никогда не стал бы ему таким другом, как Генрих, ибо они с Генрихом были одного поля ягоды. Генрих был лет на шесть младше, но они недолго знали друг друга, когда оба почувствовали взаимное родство. Именно Чарльза Брэндона выбирали для фехтования с принцем, и когда они вместе упражнялись в стрельбе из лука и прыжках с шестом, Генриха злило, что Чарльз всегда его побеждает.

— Я больше и старше тебя, — указывал Чарльз, — так что естественно, что я тебя побеждаю.

Глаза Генриха сузились, и он возразил:

— Для простолюдина неестественно побеждать принца.

Чарльз был молод, но проницателен. После этого он время от времени позволял Генриху побеждать; не каждый раз, он не хотел, чтобы принц заподозрил, что его тщеславию потакают; и редкая победа радовала того больше, чем если бы он выигрывал всегда. Чарльз становился дипломатом. Он решил, что со временем принц должен побеждать все чаще и чаще, ибо тогда он всегда будет хотеть играть со своим другом Чарльзом Брэндоном.

Он был любимцем Фортуны, он это знал. Родившись на несколько лет раньше своего принца, он был настолько мудрее, настолько сильнее в первые дни их дружбы. Они росли бок о бок, пока принц не стал ему ростом — светловолосые гиганты, одного размера и не столь уж несхожие внешне, оба румяные, оба с тем намеком на грядущую тучность, два атлета, так идеально подходившие друг другу, что Чарльзу оставалось лишь следить, чтобы Генрих казался на долю искуснее в их играх; но лишь на долю, чтобы Чарльз мог оставаться достойнейшим из противников. Ему нужно было лишь немного поддаться, чтобы дать принцу это небольшое преимущество; все, что от него требовалось, — это угождать принцу, и его судьба была решена. Он и впрямь был благословен, ибо, когда принц Уэльский умер, Чарльз стал преданным другом нового носителя этого значимого титула: будущего короля.

Неудивительно, что жизнь казалась ему захватывающим приключением.

Он помнил свою помолвку с Анной Браун. Анна понравилась ему в тот самый миг, как он ее увидел, и из-за своей скороспелости он страстно желал жениться; но Анну пока считали слишком юной. Он думал о ней, стоящей рядом с ним во время их торжественного обручения; хрупкая девушка, с длинными волосами, ниспадающими на плечи, с кроткими глазами — наполовину полными нетерпения, наполовину испуганными, как он подумал. Она смотрела на красивого юношу рядом с собой, и ее чувства было легко прочесть. Она считала себя самой счастливой девушкой на свете, обрученной с Чарльзом Брэндоном.

Конечно, это не была блестящая партия, ибо отец Анны, сэр Энтони Браун, был всего лишь лейтенантом Кале; но Брэндоны тогда еще не знали, как дружба Чарльза с наследником престола поспособствует его возвышению.

Вернувшись ко двору, он продолжал оставаться тем другом, которого принц Уэльский чаще всего держал при себе. Иногда, когда они с Генрихом выезжали вместе на охоту, они отрывались от основной группы, привязывали лошадей и, растянувшись на траве, говорили о будущем.

Генрих сказал:

— Когда я стану королем, моей первой задачей будет завоевать Францию.

— Я буду рядом с тобой, — ответил Чарльз.

— Мы пойдем вместе. Никто не встанет у нас на пути. Ты будешь хорошим солдатом, Чарльз.

— По правую руку от Вашей Светлости.

— Да, — согласился Генрих, — ты будешь по правую руку от меня.

— Вашим знаменосцем… как мой отец был знаменосцем вашего отца.

Генриху это нравилось; он был склонен к сентиментальности.

Затем они заговаривали о балах, которые дадут, когда вернутся в Англию завоевателями.

— Прекрасные женщины будут нам прислуживать, — бормотал Генрих, и его маленькие глазки блестели.

— Самые прекрасные во всей Англии будут служить Вашей Светлости, а следующие по красоте — мне.

Генриху нравилось, когда Чарльз описывал будущие маскарады и развлечения, и Чарльз охотно это делал, ибо его воображение было чуточку живее, чем у его господина, хоть и ненамного. Потому они так и ладили. Чарльзу нужно было лишь помнить, что он должен быть на шаг позади своего повелителя, и все было в порядке.

Когда он рассказал о своей помолвке с Анной Браун, Генрих немного позавидовал, потому что сам страстно желал жениться.

— Но когда я женюсь, это будет принцесса, наследница огромных владений.

Это была правда, и в сравнении с ней малютка Анна Браун, при всей ее хрупкости и очаровании, казалась недостойной лучшего друга принца Уэльского.

Он стал представлять себе Анну на балах и турнирах. Трудно было вообразить ее в парче и алом бархате. Он ясно видел ее в тихом загородном поместье, за своим столом, в своей постели. Но при дворе? Едва ли.

И тут ему пришло в голову, что восхитительная Анна Браун, тревожившая его сны, — неподходящая жена для Чарльза Брэндона.

В доме своего деда он впервые встретил Маргарет Мортимер. Маргарет была вдовой — спелой, сочной, недовольной своим положением. Ее темные, тлеющие глаза готовы были остановиться на любом молодом и привлекательном мужчине, и когда они обнаружили Чарльза Брэндона, желание вспыхнуло в ней мгновенно.

Его дед жил в тихой сельской местности недалеко от Лондона, где был и дом Маргарет; молодые люди много времени проводили вместе, пока гостили под кровом сэра Уильяма Брэндона.

Чарльз узнал, что покойный муж Маргарет был братом его деда, так что между ними была связь, в то время как сама Маргарет состояла в дальнем родстве с Анной Браун.

У Маргарет были хорошие связи — она была дочерью Невилла, маркиза Монтегю, и вдовой сэра Джона Мортимера, — но в первые недели их дружбы Чарльза больше занимали ее телесные прелести, нежели ее происхождение.

Она была старше его, опытная вдова; и хотя он не был девственником, он понял, что в искусстве любви пока еще новичок.

Впоследствии те жаркие летние дни жили в его памяти, словно сон, который лучше было бы забыть, но от которого, как он чувствовал, ему уже никогда не избавиться.

Его чувственная натура была возбуждена до такой степени, что он был готов на любой поступок, лишь бы ее удовлетворить.

— Скоро, — сказала она ему, — ты вернешься ко двору; и как же я тогда буду с тобой видеться?

Он не знал, но заверил ее, что найдет способ пробраться к ней в постель.

— А как же моя репутация? — спросила она. — Здесь все просто. Мы оба гости твоего деда. Но как ты, молодой человек, сможешь часто бывать в моем доме? Как останешься на ночь? Мы могли бы быть счастливы, только если бы ты был моим мужем.

Он рассказал ей о своей помолвке с Анной Браун и добавил:

— Будь я свободен, я бы не колеблясь женился на тебе. Почему мы не встретились много лет назад?

Маргарет знала решение: он должен был получить разрешение на расторжение помолвки, что не представляло большой трудности, ибо у нее были друзья в нужных кругах, которые могли бы все устроить в кратчайшие сроки.

Маргарет была женщиной властной. Она не собиралась его отпускать. Он то и дело думал об Анне с ее глазами газели и обожающей улыбкой; он знал, что причинит ей горькую боль, а он не хотел причинять боль Анне. Он начал подозревать, что по-своему любит Анну, девственницу, больше, чем когда-либо сможет полюбить эту яркую вдову, хотя телесная потребность в последней была сильнее.

Он знал, что Маргарет ему ровня; знал, что она никогда не позволит ему ускользнуть, и потому утешал себя мыслью, что дочь маркиза Монтегю — партия получше, чем дочь лейтенанта Кале.

Кроткие глаза Анны продолжали преследовать его, пока он не женился на Маргарет, но в первые месяцы жизнь с ней была всем, чего он мог желать, и он редко вспоминал о покинутой им девушке.

Однако он не мог вечно оставаться вдали от двора, и принц уже требовал возвращения своего друга. Было забавно вернуться женатым человеком, доверяться принцу, греться в лучах королевского жадного любопытства к его жизни с женщиной.

Но когда он вернулся к ней, часть волшебства исчезла, ибо немыслимо было, чтобы такой пылкий мужчина оставался верным мужем, и он обнаружил, что при дворе есть девушки, способные дать все то же, что и Маргарет, не требуя взамен брака. Он начал задаваться вопросом, не был ли он слишком импульсивен, особенно когда снова увидел Анну — подросшую, но не менее хрупкую, напоминавшую бледный нарцисс. Бедная Анна! Ее глаза, когда они встречались с его, были полны трагизма, хотя и без упрека.

Совесть немного его мучила, он боялся, что она может умереть от разбитого сердца.

Он снова доверился своему принцу. Ответ Генриха был пылким, ибо сентиментальность его натуры была тронута мыслью о малютке Анне Браун.

— Тебе следует добиться признания брака недействительным и жениться на Анне, — сказал он другу.

— Но как?

— Как? Браки признают недействительными. Почему бы и твой не признать? Если Анна умрет от разбитого сердца, ты станешь ее убийцей.

Чем больше Чарльз думал об Анне, тем сильнее желал жениться на ней и избавиться от Маргарет. На время он устал от чувственных и страстных женщин; ему хотелось чистой девственницы. Ему больше не хотелось, чтобы его наставляли, — теперь он сам был готов стать наставником.

«Анна, Анна, как я мог так поступить? — спрашивал он себя. — Меня ввели в заблуждение. Я был молод и глуп…»

— Должны же быть способы расторгнуть этот брак, — сказал ему Генрих. — Всегда найдутся способы расторгнуть брак, ставший в тягость.

Чарльз, обрадованный королевским участием, взялся за решение своей проблемы и обнаружил, что принц был прав. Способы были всегда. Первый муж Маргарет был братом деда Чарльза. Разве это не ставило их во вторую или третью степень родства? К тому же Чарльз был обручен с Анной Браун, которая состояла в родстве с Маргарет. Он был уверен, что с небольшой помощью сможет добиться признания своего брака недействительным по причине кровного родства.

В это время ему снова улыбнулась блистательная удача, что было так свойственно его жизни: Маргарет обнаружила, что этот союз утомил ее не меньше, чем его. Она хотела мужа, который был бы с ней все время, а положение Чарльза при дворе делало это невозможным. Поэтому она не стала чинить никаких препятствий расторжению брака.

Освободившись, Чарльз немедленно отыскал свою первую любовь и без колебаний женился на ней.

Это была совсем другая жена! Здесь ему не о чем было жалеть! Анна была кроткой и любящей; она ничего не требовала; она была благодарна за любую крупицу привязанности, которую он ей дарил, и почти сразу же забеременела.

Как и его царственный господин, Чарльз любил детей, и мысль о собственном ребенке делала его очень счастливым. Более того, Генрих интересовался будущим младенцем и сам все больше и больше горел нетерпением жениться и завести детей. Иногда Чарльз опасался, что зависть господина может каким-то образом настроить его против него, но этого не случилось, и когда у Чарльза родилась дочь, которую он назвал Анной в честь матери, Генрих прислал самый щедрый подарок, какой только мог себе позволить. Подарок не был роскошным, поскольку отец держал его в черном теле, но Чарльзу и Анне было безмерно приятно купаться в благосклонности человека, которому однажды предстояло стать королем.

Некоторое время Чарльз был доволен; его жизнь протекала между двором и домом, где его всегда ждали Анна и ее маленькая тезка. При дворе у него было несколько легких любовных интрижек, что было вполне естественно, утешал он себя, поскольку по долгу службы ему приходилось проводить так много времени вдали от супружеского ложа; и он успокаивал свою совесть мыслью, что, даже если бы Анна знала об этом, она бы все поняла.

Вскоре она снова забеременела, и родилась малютка Мария.

Генрих с живейшим интересом следил за семейными похождениями друга и все больше тяготился собственными узами, не позволявшими ему действовать так же свободно, как Брэндон.

Анна умерла вскоре после рождения Марии. Чарльз скорбел, но неглубоко. Он уже начал подумывать, что ему следовало жениться на женщине более живой и яркой, ибо жизнь с Анной становилась довольно пресной. Тогда-то Чарльз и понял, что однообразная жизнь не для него; он жаждал вечных приключений. И тут он снова спросил себя, не баловень ли он Судьбы, ведь ранняя смерть Анны избавила его от неприятной необходимости признать, что он совершил вторую ошибку.

Теперь он был свободен — вдовец. Правда, у него были две маленькие дочери, но он любил их, и они не доставляли ему хлопот. За ними хорошо присматривали, и он время от времени их навещал; его визиты были главными событиями в их жизни, и они его обожали.

Жизнь приняла весьма приятный оборот. Старый король умер, и его друг занял высочайшее положение. У Генриха теперь была собственная жена, и он больше не завидовал семейному положению Чарльза. Их дружба ничуть не ослабла, а, напротив, стала еще крепче. На всех коронационных рыцарских турнирах именно Чарльз Брэндон был ближе всех к королю. У него был соперник в лице сэра Уильяма Комптона, но в этом не было ничего нового, ибо Комптон был пажом Генриха, когда тот еще был герцогом Йоркским, ведь мальчик состоял под опекой Генриха VII. Комптон был родственной душой, и Генриха тянуло к нему, но он был не ровня Брэндону: не так высок, не так красив и не так искусен на ристалище. Комптон служил для них обоих мишенью для насмешек. «Ну-ка, Комптон, теперь твоя очередь», — говаривал Генрих, и они с Чарльзом взирали на приятеля с легким презрением. Но Генрих все равно питал к нему большую привязанность, и Чарльз порой задавался вопросом, не испытывает ли принц более нежные чувства к тому, кто ему во всем уступает, нежели к тому, кто ему равен.

Генрих не забывал своих друзей, и те, кто был близок к принцу Уэльскому, теперь были так же близки к королю. Он немедля назначил Комптона дворянином опочивальни, а вскоре тот стал главным дворянином опочивальни, затем камергером стула и констеблем замков Садли и Глостер. Но и для Чарльза нашлись не меньшие почести. Сразу после восшествия на престол Генрих сделал своего друга оруженосцем королевской охраны и камергером княжества Северный Уэльс; позже он стал маршалом Суда королевской скамьи, и ему была обещана должность маршала королевского двора.

Становилось ясно, что король Генрих VIII не собирается оставлять на службе тех степенных стариков, что были назначены его отцом; он намерен окружить себя молодыми и веселыми. Так что Чарльз мог рассчитывать на великие почести и успешную жизнь при дворе.

Именно в это время Чарльз осознал, что привлек внимание юной сестры короля.

Чарльз знал, что должен действовать с предельной осторожностью. Быть избранным спутником принца Уэльского — приятно и лестно; быть фаворитом короля — опасно. В те первые дни своего правления Генрих был беззаботным великаном, пригоршнями разбрасывающим дары среди тех, к кому благоволил; но вокруг было множество честолюбцев, готовых ринуться наперебой за сокровищами, что он так легко швырял, и отпихнуть в сторону тех, кому они предназначались. И при всем его неизменном добродушии за веселыми синими глазами мог внезапно вспыхнуть гнев, в считаные секунды сменяя улыбку хмурой гримасой.

И на каждом балу, на каждом пиру Чарльз оказывался в обществе принцессы Марии. Она сама это устраивала.

В Марии было мало тюдоровской осторожности; она вся принадлежала к Йоркскому дому Плантагенетов. Должно быть, так же безрассудно вел себя ее дед по материнской линии, когда, презрев политическую выгоду ради любви, пошел наперекор своим советникам и женился на прекрасной Елизавете Вудвилл.

Она будоражила его воображение и чувства; он был уверен, что если не проявит осторожность, она ввергнет его в такую пучину бед, из которой ему не выбраться. Он понимал, что ни в одной из своих любовных связей он не подходил так близко к опасности, как сейчас. Он знал, что ему следует избегать ее общества. Но как могли держаться в стороне любимый придворный короля и любимая сестра короля, которых он обоих так любил видеть рядом с собой?

Всякий раз, когда Генрих хотел устроить какое-нибудь развлечение — а в первые годы своего правления он устраивал их беспрестанно, — он восклицал:

— Брэндон! Мария! Идите сюда. Я хочу придумать маскарад.

И они втроем усаживались на подоконнике, Мария между ними, и по-детски брала их под руки, что совершенно обманывало ее брата.

Чарльз понял, как близко он подошел к опасности, когда однажды Генрих позвал их обоих вместе с Комптоном в свою опочивальню.

Глаза Генриха сияли от удовольствия.

— Новости, друзья мои, — сказал он, — и я сообщаю их вам прежде всех. Мои надежды вот-вот исполнятся. Королева носит дитя.

Мария порывисто подошла к брату и, с торжественным видом обняв его за шею, поцеловала. Генрих крепко прижал ее к себе, и в глазах его заблестели слезы.

— Дорогой мой, я так за тебя рада, — сказала Мария.

— Благослови тебя Господь, сестренка. Я сказал Кэт, что ты должна узнать первой — после нас, конечно.

Чарльз взял руку короля и поцеловал ее. Затем он воскликнул:

— Да благословит Господь принца Уэльского!

— Ваша Светлость, — пробормотал Комптон, — нет вести, которую я желал бы услышать больше.

— Да, да, — сказал Генрих. — Это счастливый день. Вы знаете, как я жажду сына. Мой наследник… первый из них. Мы с Кэт намерены родить их целую дюжину.

— Это добрый знак, — сказала ему Мария. — Так скоро после свадьбы.

Генрих ущипнул ее за щеку.

— Ты рассуждаешь, как старая бабка. Что ты смыслишь в таких делах?

— Тому и учусь при твоем дворе, брат, — пробормотала Мария, сделав реверанс.

Генрих раскатисто рассмеялся.

— Вы только послушайте мою сестру! Дерзкая девчонка, и не стесняется заявить об этом своему королю.

— Она уверена в любви короля, — ответил Комптон.

Глаза Генриха подернулись слезой, когда он обнял Марию.

— Так и есть, — сказал он, — и она права. Дерзкая, да, и, сдается мне, немного своенравная, но она моя сестра, и я нежно ее люблю.

Мария встала на цыпочки и снова его поцеловала.

— Видите, — сказал Генрих, — она пускает в ход свои чары. Это потому, что она собирается о чем-то меня попросить, будьте уверены. Что такое, сестра?

Мария перевела взгляд с Комптона на Брэндона, и ее глаза на секунду задержались на последнем.

— Я не стану злоупотреблять твоей щедростью, прося о пустяках, — ответила она. — Когда я попрошу, это будет великая милость.

— Вы только послушайте! — восторженно воскликнул Генрих. — И как вы думаете? Когда она попросит, исполнить мне ее просьбу, а, Комптон? А, Брэндон?

— Непременно, — ответил Комптон.

— Наш друг Чарльз молчит, — сказал Генрих. — Он не уверен.

— Я уверен вот в чем, — ответил Чарльз, — если исполнение просьбы будет во власти Вашей Светлости, вы ее исполните. Но леди Мария может попросить и луну с неба, а этого не может даровать даже величайший из королей христианского мира.

— Если бы я захотела луну, я бы нашла способ ее достать, — ответила Мария.

— Видите ли, наша сестра не из простых смертных. — Генриху наскучил этот разговор. — На Масленицу нам предстоит развлекать иностранных послов, и я устрою для них пир в Палате Парламента в Вестминстере, а после будет маскарад. Мы будем танцевать перед королевой, и это будет в ее честь. Сама она танцевать не станет. Мы должны думать о ее положении. Когда пир закончится, я исчезну, а вы, Брэндон и Комптон, незаметно последуете за мной.

— И я тоже? — спросила Мария.

— Ну разумеется. Ты выберешь нескольких дам. Часть из нас оденется по-турецки, но не все. Эдуард Говард и Томас Парр — хорошие танцоры, они будут одеты персами, а другие наденут русские наряды. Послы, Кэт и остальные зрители подумают, что мы путешественники из чужих земель…

— Ах, — воскликнула Мария, — так это будет такой маскарад! Скажу тебе вот что: я стану эфиопской царицей. Я закрою лицо вуалью и, может быть, сделаю кожу темнее… да, и надену черный парик.

— Превосходно! — воскликнул король. — Никто тебя не узнает. Чарльз, пусть приведут сюда Говарда и Парра. И Фицуотера тоже. Дай-ка подумать… кого еще?..

Мария не слушала. Она смотрела на Чарльза, и ее синие глаза напомнили ему глаза ее брата. Она уже представляла себя в образе эфиопской царицы; в танце она будет танцевать только с одним из двух самых высоких турок.

Чарльз разделял ее волнение.

Как долго, думал он, они смогут так продержаться!

В зале было жарко; факелоносцы с вычерненными лицами, чтобы их можно было принять за мавров, ввели в зал танцоров в масках, и танец начался. Среди них был один, кто прыгал выше и танцевал энергичнее всех прочих, вызывая восторженные возгласы у всех, кто его видел.

Королева на своем возвышении была снисходительна. Когда маскарад закончится, она изобразит величайшее удивление, узнав, что турок, танцевавший так чудесно, — ее муж, король. Ну что за мальчишка! Какой простодушный! Она, носившая во чреве их дитя, любила его с нежностью, большей, чем он мог бы понять.

Тем временем «чужеземцы» смешались с танцующими, и царица Эфиопии выбрала себе в партнеры высокого турка.

— Знаешь, Чарльз, ты слишком высок для турка, — сказала она. — Впрочем, как и Генрих.

— Боюсь, что так.

— Это неважно. Все счастливы делать вид, будто не знают, кто ты и кто король. Как думаешь, Генрих и вправду верит, что обманул их?

— Он хочет в это верить, а потому верит. Иначе в маскараде не было бы смысла.

— Я похожа на брата, Чарльз. Я тоже верю в то, во что хочу верить. — Ее пальцы впились в его руку, и легкая боль была изысканно-острой; ему захотелось, чтобы она была сильнее. — Но, — продолжала она, — я бы не стала тратить силы на притворство в каком-то маскараде.

— Ты бы выбрала предметы посерьезнее?

— Чарльз, скажу тебе вот что: я не верю, что когда-нибудь отправлюсь во Фландрию как принцесса Кастильская.

— Это великая партия.

— Это ненавистная партия. Я презираю этого мальчишку.

— Когда-то говорили, что ты нежно его любишь.

— Мои фрейлины ставили его портрет у моей кровати, чтобы я видела его первым делом, едва проснувшись. Они твердили мне, что я в него влюблена, что не могу дождаться дня, когда мы станем мужем и женой.

— А разве это было не так?

— Чарльз, не будь глупцом! Как это могло быть? Что я знала о любви? Я никогда не видела этого мальчика. Ты видел его портрет? Он похож на слюнявого идиота.

— Внук Максимилиана и Фердинанда вряд ли может быть таким.

— Почему же не может? Его мать безумна.

— Сударыня, осторожнее. Люди уже дивятся, отчего ты так разгорячилась.

— Разве у меня нет причин для ярости? Быть отданной в жены мальчишке младше меня… мальчишке, которого я, я знаю, возненавижу! Если бы я могла выбрать себе мужа, это был бы мужчина. Высокий, сильный, превосходный на рыцарских турнирах. Мне по душе англичанин, Чарльз. А не какой-то полоумный чужеземец.

— Увы, браки принцесс устраивают другие.

— Лучше бы я не была принцессой.

— Нет, ты горда. Ты похожа на брата. Твое положение тебя восхищает.

— Это правда, но есть вещи, которые восхищают меня больше. Ох, хватит ходить вокруг да около. Я знаю, чего хочу. Сказать тебе?

— Нет, моя принцесса. Это было бы неразумно.

— С каких это пор Чарльз Брэндон стал таким занудой?

— С тех пор, как позволил чувствам увлечь себя туда, куда не следовало.

— Чарльз! Так ты что же, марионетка, которую дергают за ниточки, которой приказывают: «Делай то! Делай это!»? Или ты мужчина, у которого есть своя воля?

— Сударыня, я вынужден просить у вас позволения покинуть вас.

— Чарльз, ты трус!

— Да, сударыня. И если вы питаете ко мне хоть какое-то расположение, то должны понять, как оно неуместно, ибо как можно дружить с трусом?

— Дружить! — Он услышал дрожь в ее голосе и понял, что она вот-вот расплачется. — Я больше не ребенок, Чарльз. Давай хотя бы будем откровенны друг с другом.

Он молчал, и она топнула ногой.

— Давай будем откровенны, — повторила она.

Он сжал ее запястье и услышал, как она ахнула от боли. Еще миг, подумал он, и она привлечет к ним всеобщее внимание, и поползут первые слухи.

Он притянул ее ближе и грубовато сказал:

— Да, давай будем откровенны. Ты воображаешь, что любишь меня.

— Воображаю! — презрительно воскликнула она. — Я ничего не воображаю. Я знаю. И если ты сейчас скажешь, что не любишь меня, то ты лжец, Чарльз Брэндон, да еще и трус.

— И ты, гордая дочь Тюдоров, обнаружила, что любишь лжеца и труса?

— Любят не за добродетели. Я знаю, что ты был женат… дважды. Знаю, что ты бросил свою первую жену. Неужели я полюбила бы тебя за то, что ты был добродетельным мужем для другой женщины? Какое мне дело, сколько у тебя было жен и сколько любовниц? Я знаю лишь одно: однажды я прикажу тебе бросить их всех, потому что…

— Любовь моя, — нежно прошептал он, — ты привлекаешь к нам внимание. Так дело не пойдет.

— Нет, — возразила она, — так дело не пойдет. Ты назвал меня своей любовью.

— А ты сомневалась, что я тебя люблю?

— Нет, нет. Такая любовь, как моя, не может остаться без ответа. Чарльз, что нам делать? Как я могу выйти за этого мальчика? Что нам делать?

— Моя дорогая принцесса, — трезво сказал он, — ты сестра короля. Ты обручена с принцем Кастильским. Брак заключен, и его нельзя расторгнуть просто потому, что ты полюбила простолюдина.

— Его нужно расторгнуть, Чарльз. Я отказываюсь выходить за него замуж. Я умру, если они меня отошлют.

Он крепко сжал ее руку, и она рассмеялась.

— Какой же ты сильный, Чарльз. Мои кольца впиваются мне в пальцы, и это очень больно, но я лучше приму боль от тебя, чем всю нежность мира от кого-либо другого. Что мне делать? Скажи мне. Что мне делать?

— Во-первых, никому не говори об этой своей безумной страсти.

— Я никому не говорила, даже Гилфорд, хотя, мне кажется, она догадывается. Она так давно со мной и так хорошо меня знает. Она сказала: «Моя маленькая принцесса в последнее время изменилась. Я бы даже подумала, что она влюблена». А потом она поставила портрет Карла. Но мне кажется, она хотела мне напомнить, предупредить меня. О, Чарльз, как бы я хотела быть одной из служанок… любой служанкой, у которой есть свобода, ибо свобода любить и выходить замуж по своей воле — величайшие дары на свете.

Она была дитя, подумал он; неистовое, страстное дитя. Эта ее преданность, которую она так навязывала ему, скорее всего, пройдет. Вполне возможно, что через несколько недель она воспылает страстью к кому-нибудь другому из молодых придворных, к кому-то моложе него, ведь он был старше ее больше чем на десять лет.

Мысль о ее юности успокоила его. Быть объектом благосклонности сестры короля было довольно приятно. Он чувствовал себя уверенно. Никто не воспримет эту страсть всерьез, и уж конечно, он не был виноват в ее возникновении.

Если он попытается соблазнить ее, к чему она так настойчиво его приглашала, это будет опасно. Генрих, быть может, и не уважал девственность других молодых женщин, но девственность своей сестры он, без сомнения, будет оберегать.

Чарльз знал, что его втягивают в опасную — хотя и завораживающую — игру, но верил, что ему хватит мудрости, чтобы избежать беды.

В танце она прижималась к нему все ближе.

— Чарльз, скажи мне, что нам делать?

Он прошептал:

— Жди. Будь осторожна. Никому об этом не говори. Кто знает, что нас ждет впереди?

Она ликовала. Они признались друг другу в любви. В ней жила та вера, что позволяла считать возможным даже движение гор.

Она уже все для себя решила: однажды я стану женой Чарльза Брэндона.

Когда у Генриха родился сын, веселье вспыхнуло с новой силой. Мальчик появился на свет первого января; он был слабым ребенком, который несколько недель боролся за жизнь и умер к двадцать второму числу следующего месяца.

Это был первый удар для Генриха, первое предостережение, что не всему, чего он так страстно желал, суждено было сбыться. Он погрузился в глубочайшую меланхолию; так закончился целый период его жизни. Почти все первые два года своего правления он провел в маскарадах, рыцарских турнирах и пирах, но смерть сына изменила его; он уже никогда не будет прежним беззаботным юношей.

Ему захотелось посвятить себя делам более серьезным. Его тесть, Фердинанд Арагонский, убедил его примкнуть к союзу с ним, папой Юлием II и венецианцами против Франции; и поскольку Генрих видел в войне лишь огромный и красочный рыцарский турнир, в котором благодаря своей молодости, богатству и силе он был просто обречен на успех, он с готовностью последовал совету тестя и пообещал отправить войска во Францию.

Теперь мысли Генриха были заняты войной; он постоянно совещался со своими государственными мужами и полководцами и, планируя кампанию, мечтал о себе как о всепобеждающем герое, который однажды вернет английской короне Францию.

Он был нетерпелив, ибо не мог без промедления собрать армию и ринуться в бой; он думал, что войну можно организовать так же быстро, как рыцарский турнир. Его министрам с трудом удалось убедить его, что это не так, и постепенно он начал понимать их правоту.

Двор пребывал в Гринвиче, и король был всецело поглощен мыслями о завоеваниях. Однажды, когда он прогуливался по саду с несколькими придворными, Мария увидела его и подошла.

Она знаком велела придворным оставить их, и, поскольку Генрих всегда был снисходительнее к сестре, чем к кому-либо другому, он не отменил ее приказа, а позволил Марии взять его под руку.

— Ох, Генрих, — сказала она, — до чего же скучны все эти разговоры о войне! При дворе стало совсем не так весело, как прежде.

— Дела государственные, милая, — ответил он со снисходительной улыбкой. — Тебе ли не знать, что они — часть жизни короля.

— Но зачем идти на войну, когда можно оставаться здесь и так приятно проводить время?

— Ты, дочь короля и сестра короля, должна это понимать. Я не успокоюсь, пока не буду коронован в Реймсе.

— Ты так ненавидишь французов?

— Разумеется, я ненавижу наших врагов. И теперь у меня есть добрые друзья в Европе. Сообща мы сокрушим французов. Вот увидишь, сестра.

— Генрих, есть одно дело, которое причиняет мне великую скорбь. Ты мог бы унять мою боль, если бы захотел.

— Скорбь! Что такое? Я полагал, что жизнь к тебе весьма благосклонна.

— Я не хочу покидать тебя, Генрих, никогда.

— Ох, полно, дорогая сестра, это детские разговоры.

— Это не детские разговоры. Это речи женщины, ибо я теперь женщина, Генрих.

— Что? Неужели ты так стара?

— Генрих, если ты меня любишь, перестань обращаться со мной как с ребенком. Мне шестнадцать лет, и я умоляю тебя не отсылать меня к этому отвратительному Карлу.

— Что такое?

— Ты прекрасно знаешь. Против моей воли меня с ним обручили. Я прошу тебя расторгнуть этот союз.

— Сестра, ты говоришь глупости. Как я могу расторгнуть этот союз? Император Максимилиан — добрый друг Англии. Уверяю тебя, он им не останется, если я скажу ему: «Браку между вашим внуком и моей сестрой не бывать… потому что ей вдруг разонравился этот мальчик».

— Генрих, это моя жизнь. Меня хотят отослать из дома… в чужую страну… выдать замуж за этого мальчика, который похож на идиота… и мы знаем, что его мать безумна. Значит, и он тоже. Я не поеду.

— Послушай, сестренка. Мы, люди королевской крови, не можем выбирать себе жен и мужей. Мы должны всегда помнить о своем долге перед государством. Нам надлежит быть храбрыми и терпеливыми, и со временем мы привыкаем любить тех, кого для нас выбрали, ибо знаем, что это наш долг.

— Ты женился на ком хотел.

— Кэт — дочь короля и королевы. Не будь она ею, я не смог бы на ней жениться… как бы сильно я этого ни желал. Да и не стал бы, потому что я всегда знал, что первый долг принцев — думать о выгоде для государства.

— Генрих, должно же что-то случиться. Я не могу ехать к этому мальчишке. Он ведь всего лишь мальчишка… и слава богу, иначе меня бы уже давно жестоко отослали из дома, вдали от всего, что я люблю. Ему сейчас лет двенадцать. Когда ему исполнится четырнадцать, они скажут, что он достаточно взрослый, чтобы иметь жену, и тогда… тогда… если ты меня не спасешь…

— До этого еще два года, сестра. Выбрось это из головы. Через два года ты будешь понимать больше, чем сейчас. Ты смиришься с нашей судьбой. Поверь мне, за два года может многое случиться. Вспомни, я ведь одно время отказался от Кэт… а потом, став королем, женился на ней.

Мария топнула ногой.

— Генрих, перестань обращаться со мной как с ребенком!

Он улыбнулся ей так же снисходительно, как и всегда, но в голосе его прозвучала резкая нотка.

— Помни, с кем говоришь, сестра.

— Генрих, — пылко сказала она, — я ведь просто никогда не хочу покидать Англию. Позволь мне выйти замуж в Англии. Гринвич… Ричмонд… эта река… этот король… вот кого я люблю.

Он похлопал ее по руке.

— Сдается мне, — сказал он, — что я с тобой слишком мягок, сестра. Все из-за великой любви, что я к тебе питаю. Я хочу, чтобы ты уехала, не больше твоего. Но я не могу удержать тебя, как не мог удержать Маргариту.

— Тебе было все равно, что Маргарита уехала.

— Я не хотел, чтобы она ехала в Шотландию. Я не люблю шотландцев.

— А этих фламандцев, этих испанцев ты любишь?

— Моя жена испанка, сестра, не забывай. Ох, полно, улыбнись. Не горюй о завтрашнем дне, когда сегодня столько всего может тебя порадовать. Вот что я тебе скажу. Мы устроим маскарад, чтобы скоротать время. Ты поможешь мне его придумать, а? И он будет в твою честь. Ну как? — Он обернулся и позвал: — Брэндон! Комптон!

И в тот миг, когда они подошли, Генрих заметил, какой взгляд Мария бросила на Чарльза Брэндона. Она была слишком юна, чтобы скрывать свои чувства, и Генрих, как ему показалось, понял, почему она вдруг так воспротивилась браку с Карлом Кастильским.

Значит, она положила глаз на Брэндона. Что ж, Брэндон был одним из самых привлекательных мужчин при его дворе… самым привлекательным, за одним исключением. Они были так похожи, что на маскарадах их часто путали. На этом сходстве можно было сыграть не одну забавную шутку.

О да, он прекрасно понимал, какое впечатление мужчина вроде Брэндона может произвести на впечатлительную девушку.

Впрочем, это пустяки. Мимолетное увлечение. Такое иногда случается с юными девицами.

Брэндон в данный момент был свободен. Пожалуй, стоило заняться этим вопросом. Он решил, что вернется к этой мысли, как только у него будет время. А пока нужно развлекать Марию, ибо он слишком любил это дитя, чтобы спокойно смотреть на ее несчастье.

Когда-нибудь ей придется уехать во Фландрию или в Испанию, но это время еще не пришло. Он должен был помнить, что она — юная девушка с девичьими причудами.

И все же он что-нибудь предпримет насчет Брэндона.

Дружба Генриха с Чарльзом в тот год стала крепче, чем когда-либо, и король назначил своего друга хранителем королевского поместья и парка Уонстед и смотрителем Нового Леса. Из оруженосца королевской охраны он стал рыцарем той же охраны, и они почти не разлучались.

В один зимний день, когда они вместе возвращались с охоты, Генрих сказал Чарльзу:

— Я хотел бы даровать тебе какой-нибудь титул, Чарльз, и уже некоторое время размышляю над этим.

— Ваша Светлость и так были ко мне слишком добры…

— Мне доставляет удовольствие оказывать почести своим друзьям. Но ты, кто так часто находится в обществе своего короля, должен иметь титул. До моего сведения дошло, что Элизабет Грей — единственная наследница своего отца, Джона Грея, виконта Лайла. Я предлагаю сделать эту девушку твоей подопечной. А дальше, Чарльз, все зависит от тебя: женись на ней, и ты унаследуешь титул. Виконт Лайл! Что скажешь?

— Благодарю Вашу Светлость.

Генрих хлопнул друга по руке.

— Ну же, — сказал он. — Мы даем тебе дозволение навестить девицу. Она может предложить тебе нечто большее, чем титул, Чарльз. С ним идет и состояние. А теперь ступай и возвращайся, чтобы сообщить мне, что ты стал лордом Лайлом. Мне больно видеть тебя без жены.

Чарльз снова поблагодарил короля и покинул двор, размышляя, не был ли Генрих проницательнее, чем он себе представлял. Впрочем, для этого, возможно, и не требовалось особой проницательности. Мария с ее неистовой страстностью могла с легкостью выдать свои чувства. Несомненно, она уже сделала это перед своей главной фрейлиной, леди Гилфорд, которая была ее наставницей с самого детства. Уж не сочла ли леди Гилфорд своим долгом донести об этом королю?

Если он хотел доказать свою непричастность к страсти принцессы, он должен был без промедления исполнить приказ Генриха. Будь у него хоть какая-то надежда жениться на Марии, он бы приложил все силы, чтобы достичь этой желанной цели, но ее не было. «Даже если бы она не была обручена с принцем Карлом, — думал он, — ей бы никогда не позволили выйти замуж за простого Чарльза Брэндона. И если бы Генрих вообразил, что он замахнулся так высоко, он счел бы своим долгом жестоко его осадить». Кто знает, возможно, на этом и закончилась бы та блестящая карьера, что открывалась перед ним.

Он прибыл в дом Элизабет Грей и увидел поместье, достойное богатой наследницы. «Все эти земли будут моими, — подумал он. — Этот дом, состояние, великий титул. Надеюсь, она красива».

Он ждал в длинном зале, пока слуги доложат о его прибытии, но, расхаживая взад-вперед, думал о Марии, представляя ее ярость, когда она услышит о его женитьбе. Он прошептал: «Мария, моя принцесса, все напрасно. Ты бы нас обоих упрятала в Тауэр». Она бы ответила: «Я бы с радостью пошла в Тауэр, ибо лучше умереть, чем выйти замуж за Карла».

Она была диким созданием; она избежала той суровой дисциплины, что царила при жизни ее отца; ограничения, которые Генрих VII налагал на своих детей, лишь разожгли в них жажду свободы. То же было и с Генрихом, и, он был уверен, с Маргаритой. По натуре они были людьми своевольными; они называли себя Тюдорами, но не унаследовали и капли осторожности Генриха Тюдора; все они были Плантагенетами — искателями приключений, которые требовали от жизни того, чего хотели, и использовали всю свою огромную силу воли, чтобы этого добиться.

Ему придется объяснить ей, что он женился на Элизабет Грей по приказу короля. Она будет его презирать, разлюбит его, и, возможно, это будет к лучшему — и для ее душевного покоя, и для его собственного.

Наверху большой лестницы послышалось какое-то движение, и он услышал резкий, повелительный голос:

— Я обязана видеть этого человека?

— Сударыня, вы должны. Таков приказ короля.

Затем она начала спускаться по лестнице, почти презрительно подобрав юбки; ее маленькая головка была высоко поднята, она смотрела прямо перед собой, ступая величаво, словно королева в своем дворце. Брэндон был поражен, ибо ей не могло быть больше восьми лет.

Она встала перед ним и протянула руку. Он своей высокой фигурой отвесил очень низкий поклон и заглянул ей в лицо. Она не была красавицей, и выражение ее лица в тот миг было весьма нелюбезным. Ее наставницы стояли в нескольких шагах позади.

Чарльз выпрямился.

— Я хотел бы поговорить с леди Элизабет наедине, — сказал он.

На мгновение лицо ребенка выдало страх, но потом она сказала:

— Очень хорошо. — И, обращаясь к своей свите: — Можете подождать в зимней гостиной.

Она была одновременно и властной, и напуганной, словно понимала, что она — очень богатая маленькая девочка и что богатство может в одних случаях означать власть, а в других — беду. Чарльзу, который любил детей, стало ее немного жаль.

Когда они остались одни, он сказал:

— Ты знаешь, что король приказал мне приехать сюда?

— Я знаю, — ответила она.

Он взял ее за руку и подвел к креслу, в которое она села, а сам придвинул табурет, поставил его напротив и тоже сел.

— Тебе не следует меня бояться, — заверил он ее.

— Надеюсь, что и не придется, — ответила она.

— Тогда почему мое присутствие тебя беспокоит?

— Потому что я знаю, зачем вы приехали. Король выбрал вас мне в мужья.

— И я вам не нравлюсь?

— Вы очень старый, и я не хочу мужа.

— Это потому, что ты так юна, я кажусь тебе старым. И потому, что ты так юна, ты и не хочешь мужа.

— А вы хотите взять меня в жены потому, что у меня большое состояние.

— Дитя мое, король приказал мне приехать сюда. Я желал этого не больше, чем ты. Скажем так: мы оба — жертвы обстоятельств?

— Я счастлива здесь. Обо мне многие заботятся. Мой отец умер. — Ее губы задрожали. — Но у меня есть другие, кто меня любит.

— Не падай духом. Ты слишком юна, чтобы выходить замуж. У тебя не может быть мужа еще по меньшей мере лет пять.

Она, казалось, вздохнула с облегчением и вдруг весело рассмеялась.

— Через пять лет, — недоверчиво сказала она, — да к тому времени…

— Я стану совсем дряхлым и ни на какого мужа не сгожусь! — Он рассмеялся. — Не совсем так, сударыня. Но вполне может быть, что через пять лет твое мнение обо мне изменится.

Она не выглядела убежденной, но явно больше не считала его таким чудовищем, каким он ей представлялся.

— Король сделал тебя моей подопечной, — сказал он, — и, как твой опекун, я должен остаться здесь на некоторое время и убедиться, что о тебе хорошо заботятся. Желание короля в том, чтобы мы обручились. Но не тревожься. Уверяю тебя, это будет всего лишь простая церемония, и мы не поженимся, пока тебе не исполнится по меньшей мере тринадцать лет, а до этого еще целых пять лет. Ну же, покажи мне дом и представь меня своей свите. Обещаю, через несколько дней ты увидишь во мне друга.

Маленькая девочка встала и неуверенно вложила свою руку в его.

Она сказала:

— А если, когда придет время, я не захочу за вас замуж…

— Тогда я не стану принуждать тебя к этому.

Элизабет Грей явно повеселела — впервые с тех пор, как узнала, что по приказу короля она должна стать подопечной Чарльза Брэндона, которого Генрих выбрал ей в мужья.

Узнав о размерах состояния Элизабет, Чарльз не мог не испытать удовлетворения. Генрих, должно быть, и впрямь высоко его ценил, раз вложил ему в руки такой приз. Он был рад, что девочка еще слишком мала для брака, — у него будет время подготовить ее к нему. И раз уж ему не суждено было быть с Марией, она станет весьма неплохой заменой.

Это было неприветливое создание, доверие которого было нелегко завоевать, но ему было ее жаль. Бедное дитя! Потерять отца, а затем внезапно, из-за своего положения и богатства, оказаться предложенной в жены незнакомцу!

Она еще увидит, что он не изверг. Но как убедить ее в этом?

Через несколько дней после его приезда произошел случай, заставивший маленькую девочку изменить свое мнение.

Они с Чарльзом ехали верхом по окрестностям в сопровождении небольшой свиты, когда, проезжая мимо реки, услышали крики и, остановив лошадей, увидели барахтающегося в воде ребенка лет трех-четырех.

Чарльз первым соскочил с седла, вошел в реку, схватил дитя и вынес на берег.

Его красивый наряд был безнадежно испорчен водой, а девочка была так неподвижна, что казалась мертвой.

— Она не мертва! — воскликнул Чарльз. — Мы должны как можно скорее доставить ее в дом. Дай мне свой плащ, Элизабет, мы ее в него завернем. На мне все промокло до нитки.

Когда ребенка завернули в плащ, Чарльз снова сел на коня и, держа девочку на руках, отвез ее в дом. Там они с Элизабет ухаживали за малышкой, которая страдала от потрясения и озноба, но в остальном не пострадала и через несколько дней поправилась.

Когда ее расспросили, она смогла рассказать, что у нее нет ни отца, ни матери. Чарльз навел справки в деревне и узнал, что она сирота и ее лишь терпит в своем доме тетка, у которой была и своя орава детей и которая была ей не рада. Было ясно, что эта черствая женщина отнюдь не благодарна Чарльзу за спасение ребенка.

— Что нам с ней делать? — спросила Элизабет.

Чарльз рассмеялся.

— Я не допущу, чтобы мои старания пропали даром. Я приехал сюда, чтобы обрести одну подопечную. Похоже, я обрел двух. У меня тоже есть две дочери. Я отправлю эту малышку к ним, пусть растет вместе с ними.

И Элизабет нашла для девочки одежду, а та, к немалому удовольствию Чарльза, стала ходить за ним по пятам.

Элизабет, не склонная к проявлению чувств и не сумевшая, в отличие от Чарльза, завоевать расположение ребенка, молча наблюдала за ними. Она знала, что Чарльзу приятна преданность девочки, в основном потому, что он спас ей жизнь.

— Вы добрый человек, — сказала Элизабет, — но, мне кажется, тщеславный.

— По крайней мере, — со смехом ответил он, — я заслужил хоть толику одобрения.

Перед отъездом ко двору он убедил ее заключить с ним брачный контракт, заверив, что этот контракт можно будет расторгнуть, если к моменту достижения брачного возраста она не пожелает оставить его в силе.

Спасенную девочку он забрал с собой и поместил к своим дочерям, где о ней должны были заботиться как об одной из них.

Он был доволен этим приключением. Теперь, имея брачный контракт, он знал, что Генрих сделает его виконтом Лайлом; он получит титул авансом, и ему не придется думать о женитьбе еще пять лет.

Когда он вернулся ко двору, Мария потребовала тайной встречи в садах Гринвичского дворца.

Она встретила его с гневом.

— Так ты обручен с Элизабет Грей!

— По приказу короля.

— Разве подобает мужчине, чтобы ему находили жену? Я бы подумала, что всякий, кто достоин этого имени, выбрал бы сам.

— Я еще не женат.

— Но обручен… ради ее денег и титула, я так понимаю.

— Ради удовольствия короля, — возразил он.

— И когда же состоится эта свадьба?

Он взял ее за плечи и слегка встряхнул.

— Моя принцесса, — сказал он, — я обручен с восьмилетней девочкой. Пройдет пять лет, прежде чем мы сможем пожениться. За пять лет может случиться очень многое. Заключая этот контракт, я думал о безопасности.

Она вдруг рассмеялась, подняв к нему лицо. Он поцеловал ее, и страсть в ее поцелуе одновременно восхитила и встревожила его.

— Пять лет отсрочки для тебя, — сказала она, когда он наконец отпустил ее. — Около двух для меня. За пять лет может многое случиться… даже за два года. Чарльз, я все для себя решила.

— Дорогая моя, не позволяй своей порывистости погубить нас обоих.

Она снова обвила его руками.

— Нет, Чарльз, — сказала она. — Я нас не погублю. Но я найду способ… и ты тоже должен.

Позже он не раз задавался вопросом, не стало ли его положение еще опаснее после помолвки с маленькой Элизабет Грей.

Король был в гневе. Его первая вылазка во Францию обернулась позорным провалом, и англичане стали посмешищем для всей Европы. Правда, сам Генрих не пересекал Ла-Манш, но он был вне себя оттого, что его солдаты, как он выразился, подвели его. Его войско под командованием маркиза Дорсета высадилось в Бискайе, где они должны были напасть на Францию, пока Фердинанд занимал Наварру. Однако Фердинанд оказался сомнительным союзником. Он обещал англичанам Гиень, ту область на юго-западе Франции, что отошла к Англии с браком Генриха II и которую нынешний Генрих жаждал вернуть короне. Однако Фердинанд и не думал помогать англичанам; он лишь хотел, чтобы они отвлекли на себя часть французской армии, пока он будет преследовать собственные цели. В итоге англичане бездействовали в Сан-Себастьяне без продовольствия и оружия, а поскольку они слишком усердно пили баскское вино, которое сочли плохой заменой английскому элю, среди них разразилась дизентерия, и, несмотря на приказ Генриха оставаться на постах, они взбунтовались и вернулись в Англию.

Генриху тогда показалось, что Господь отвернулся от него. Он потерял сына, а теперь его собственные люди ослушались его. Он знал, что Фердинанд вероломен, и тот факт, что он был его тестем, не смягчил удара.

Был лишь один способ вернуть себе самоуважение. Он сам отправится во Францию.

Так в мае 1513 года он решил лично возглавить свою армию в походе против французов.

Огромный кортеж двигался к Дувру. Четырнадцатитысячная армия уже пересекла Ла-Манш и ожидала прибытия короля; и вот Генрих отправлялся в первое великое приключение своего правления.

Он был полон решимости сделать это событие славным. Он ехал во главе кавалькады; на нем был камзол из золотой парчи, панталоны из парчи, алые чулки, а на шее на золотой цепи висел огромный золотой свисток, усыпанный драгоценными камнями. Время от времени он в него дул.

Королева и ее дамы сопровождали процессию до Дувра; среди них была и принцесса Мария, встревоженная тем, что Чарльз уходит на войну. И хотя ей нравились блистательные церемонии перед отъездом, она ненавидела мысль о том, что двое самых дорогих ей мужчин отправляются навстречу опасности.

В ночь перед отплытием они вчетвером остались одни: Генрих с женой и она с Чарльзом. И она завидовала своей невестке, которая, как и она сама, была полна тревоги, но в то же время глубоко умиротворена, ибо Екатерина была беременна, а Генрих был к ней очень нежен и оказал ей великую честь, назначив ее регентом на время своего отсутствия.

«Счастливая Екатерина! — думала Мария. — Ей не нужно скрывать ни свой страх, ни свою любовь».

В ту ночь Мария бросилась на колени перед братом.

— Генрих, — сказала она, — ты должен беречь себя и не лезть в пекло.

Генрих громко рассмеялся.

— Дорогая сестра, мы идем на войну. Ты хочешь, чтобы я прятался в тылу?

— Зачем нужна эта война? — спросила Мария.

— Полно, полно, это женские разговоры. Войны будут всегда. Нам нужно покорить страну. Обещаю тебе вот что: когда я буду коронован, ты приедешь, чтобы увидеть это своими глазами.

Мария прошептала, и голос ее дрожал от волнения:

— Берегите друг друга.

Затем она отвернулась и, подойдя к окну, стала смотреть на море.

Генрих проницательно изучал Чарльза.

— Что ж, милорд Лайл, — сказал он, подчеркивая титул, чтобы напомнить Чарльзу и Марии, как тот его получил, — моя сестра глубоко за нас переживает. Думается мне, она нас очень любит.

Затем он с нежностью улыбнулся своей кроткой жене, которая не доставляла ему никаких беспокойств. Она будет управлять королевством, пока он в отъезде, а по его возвращении, возможно, уже будет держать на руках их сына.

Генрих был в восторге от своей кампании. Он присоединился к своим армиям у Теруана, где его уже ждал деревянный дом с железным дымоходом, а в его распоряжении было множество шатров, некоторые длиной до ста двадцати пяти футов. Казалось, воевать можно с величайшим комфортом. А когда к нему присоединился император Максимилиан, скромно одетый в черное сукно (ибо он носил траур по своей второй жене), он явился, по его словам, чтобы служить под началом Генриха простым солдатом. Это привело Генриха в восторг, и ему не показалось странным, что опытный старый вояка ставит себя в такое положение. Неискушенный Генрих верил, что он богоподобен, как ему и твердили окружающие с самого детства. Так Максимилиан, получив сто тысяч крон авансом за услуги свои и своих ландскнехтов, принял плату (предоставленную Генрихом), как любой солдат, служащий под началом своего командира. Генрих еще не знал, что император жаждет захвата городов-близнецов, Теруана и Турне, чтобы облегчить торговлю для Нидерландов, и что он готов играть роль смиренного подчиненного, лишь бы они были завоеваны за счет Генриха.

И когда города были взяты — легкая победа, ибо французы почти не оказали сопротивления, — и Генрих захотел с триумфом войти в Париж, Максимилиан убедил его отправиться с ним в Лилль, ко двору его дочери, герцогини Савойской, где он мог бы познакомиться с внуком императора, Карлом, который был обручен с его сестрой Марией.

Генрих был разочарован и ворчал в кругу своих друзей — Чарльза, Комптона, Томаса Болейна.

— Что такое, — рычал он, — я-то думал отправиться прямиком в Париж, а император, похоже, этого не советует.

Комптон предположил, что за Париж французы будут сражаться упорнее, чем за эти два пограничных города, и что не следует забывать — на носу была осень, а император предостерегал их насчет фландрской грязи.

Чарльза охватило желание увидеть мальчика, обрученного с Марией, и он не горел желанием продолжать войну, ибо, в отличие от Генриха, начинал понимать, что Максимилиан не был тем другом, каким его так простодушно считал король. Казалось, эти два хитроумных авантюриста, Максимилиан и Фердинанд, были одного поля ягоды, и их замысел состоял в том, чтобы использовать богатство Генриха для достижения собственных целей.

Поэтому он присоединил свой голос к голосу Комптона, и Генриха не пришлось долго уговаривать.

— Я слышал, — сказал Генрих, — что леди Маргарита весьма миловидна и горит желанием нас принять.

Дело было решено. Они решили на время оставить войну и предаться удовольствиям при дворе в Лилле.

Все были в приподнятом настроении. Из Англии пришли вести, что шотландцы были разбиты при Флоддене силами английской армии, оставшейся дома, и что Яков IV Шотландский был убит.

Генрих ликовал, хотя Яков и стал его зятем, женившись на его сестре, Маргарите Тюдор.

— Никогда не доверял шотландцам, — часто говаривал он и был не прочь получить подтверждение своим сомнениям. Ибо как только он покинул Англию, они выступили в поход. Что ж, они получили свой урок. Победы за границей, победы дома — что может быть лучшим поводом для празднества?

И Маргарита Савойская решила, что празднествам быть.

Маргарита, дважды овдовевшая, была еще молода. Преданная своему племяннику, четырнадцатилетнему принцу Карлу, который провел с ней большую часть детства, она горела желанием узнать побольше о будущей невесте мальчика. Да и в любом случае всегда приятно иметь повод для веселья.

Когда ее отец с гостями подъехал ко дворцу, она уже ждала, чтобы их приветствовать. Ее несколько полноватая фигура была облачена в королевский бархат, улыбка была доброй, а рядом с ней стоял ее племянник и внук императора, принц Карл.

Мальчика с нежностью обнял дед, а затем представил Генриху. Чарльз Брэндон, стоя позади своего господина, гадал, о том же ли думает Генрих, что и он: «Бедная, блистательная, прелестная Мария — и достаться такому слабаку!»

Портрет мальчика, который Мария успела возненавидеть, не лгал; с тех пор как он был написан, тот мало изменился. Все те же выпуклые глаза и тяжелая челюсть, полуоткрытый рот; все те же жидкие светлые волосы, и, казалось, мальчику приходилось с усилием сосредотачиваться, чтобы следить за разговором.

И это был величайший наследник в Европе, мальчик, который унаследует владения своего деда-императора Максимилиана и своего испанского деда Фердинанда! Сын безумной Хуаны!

При мысли о браке Марии в Брэндоне вскипело негодование.

И тут он заметил, что хозяйка двора улыбается ему.

— Милорд Лайл, — сказала она мягким и нежным голосом, — мне доставляет огромное удовольствие приветствовать вас при моем дворе.

Он взял ее руку и поцеловал, и ему показалось, что она задержалась рядом с ним чуть дольше, чем того требовал этикет.

В личных покоях, отведенных королю, Чарльз вместе с Комптоном, Парром и Болейном помогали ему с туалетом.

— Дама не лишена очарования, — заметил Генрих. — Но мальчик!.. Не понимаю, как Макс может быть им так доволен.

— С виду он просто болван, сир, — сказал Комптон.

— С виду, говоришь! Да он и есть болван. Ты заметил, как он заикается?

— Он очень привязан к своей тете и уважает деда, — добавил Томас Болейн.

— Ручаюсь, мальчишка боится своего будущего, — сказал Генрих. — Он цепляется за юбку тетушки, хочет вечно оставаться младенцем. А! Вам не приходило в голову, что Макс долго не протянет? Он стареет. Фердинанд стареет. И тогда этот мальчик станет одним из величайших правителей в Европе. Людовик тоже уже немолод; я слышал, он страдает от подагры и разных других недугов. Но он не будет иметь значения, потому что Франция станет нашей. Это утрет длинный нос его дофину. Дофин! Говорю вам, Франциск Ангулемский никогда не взойдет на трон Франции. На континенте останутся два монарха, что будут стоять над всеми: этот болван и я. Говорю вам, друзья мои, это доставляет мне огромное удовольствие.

— Ваша Светлость сделает с ним все, что пожелает, — проворковал Комптон.

— Так что сегодня для меня счастливый день — увидеть этого юнца, у которого мозгов не больше, чем у осла.

— Мне жаль принцессу Марию. — Чарльз понял, что не должен был этого говорить.

Он прервал приятные размышления Генриха, напомнив ему о страстных мольбах принцессы. И поскольку Генрих любил Марию, его удовольствие от явной глупости Карла было испорчено напоминанием о том, что его сестра должна выйти замуж за этого мальчика.

Он нахмурился.

— Участь принцесс — выходить замуж по государственным соображениям. — Затем его челюсть выдвинулась вперед, и он холодно продолжил: — Сдается мне, милорд Лайл, вы слишком много беспокоитесь об этом деле.

Это было предупреждение.

Маргарита Савойская, дважды овдовевшая, не была застенчивой девственницей и была достаточно молода, чтобы время от времени подумывать о новом браке, хотя ее брачный опыт едва ли можно было назвать утешительным. В три года ее обручили с Карлом VIII и отправили в Амбуаз, чтобы воспитать как будущую королеву Франции. Но ради союза Франции с Бретанью помолвку расторгли, и Маргариту отослали обратно к Максимилиану, в то время как Карл женился на Анне Бретонской.

Позже она вышла замуж за инфанта Испании, но вскоре после свадьбы потеряла и его, и их ребенка. А после этого она вышла замуж за герцога Савойского, дядю Франциска, который теперь был дофином Франции.

Казалось, ее бракам не суждено было длиться долго, ибо и он был мертв, и она снова стала вдовой.

Но она уверяла себя, что это не значит, будто однажды она не сможет найти мужа, с которым будет жить в мире и радости. «Я выходила замуж по политическим соображениям, — говорила она себе, — почему бы теперь мне не выйти замуж в свое удовольствие?»

Когда ей пришла в голову эта мысль? Может быть, когда она приветствовала короля Англии при своем дворе и обнаружила, что его ближайший друг — один из самых красивых мужчин, которых она когда-либо видела? Еще до его приезда она горела желанием с ним познакомиться, потому что ее агент в лагере под Теруаном, Филипп де Брегий, писал ей о Чарльзе Брэндоне. «Лорд Лайл, — писал он, — это человек, который должен заинтересовать Вашу Светлость, ибо он — правая рука короля, и очевидно, что Генрих прислушивается к его словам».

И теперь, когда он прибыл к ее двору, она находила его самым интересным из всех гостей.

Было нетрудно устроить так, чтобы оказаться рядом с ним за столом или в танце. Она начала с того, что сделала вид, будто хочет расспросить его о принцессе Марии.

— Я спрашиваю вас, милорд Лайл, — сказала она, когда он сидел рядом с ней, пока менестрели играли и подавали яства, — потому что вижу, как сильно король любит свою сестру, и чувствую, что его рассказ о ней может быть пристрастным из-за нежной привязанности.

— Принцессу Марию по праву считают прекраснейшей дамой английского двора, и слухи не лгут, — сказал ей Брэндон.

— В таком случае я рада. Но скажите, она кротка и добра? Вы видели моего Карла? Он будет кроток и поначалу немного застенчив. Надеюсь, принцесса будет готова разглядеть его превосходные качества, которые не всем заметны с первого взгляда.

— Я уверен, принцесса проявит терпение.

— Скажите, она горит желанием приехать к нему?

Чарльз помедлил.

— Она юна… она не уверена. Она любит свой дом и своего брата.

— Бедное дитя! Жизнь королевских принцесс трудна. Я помню собственную судьбу.

— И это сделало Вашу Светлость терпимой?

— Я стараюсь. Я так хочу, чтобы мальчик был счастлив. Он хороший мальчик и станет великим государем. Вы мне не верите? Что ж, лорд Лайл, я-то думала, вы из тех, кто умеет смотреть вглубь. Карл медлителен в речах, потому что не говорит, не подумав. Вы заметили, что когда он все же что-то говорит, его слова заслуживают внимания? Не стоит недооценивать Карла, лорд Лайл. И вам следует предостеречь от этого короля Англии.

— Непременно, Ваша Светлость.

— Уверена, что непременно. Расскажите мне об Англии. Мне не терпится услышать, каков ваш двор. Я слышала, он стал необычайно блистательным с тех пор, как к власти пришел молодой король.

Он рассказывал ей о рыцарских турнирах и увеселениях, а она жадно слушала.

А когда в ту ночь он с другими дворянами короля был в опочивальне Генриха, тот сказал:

— Вы заметили, что эрцгерцогиня, кажется, без ума от от нашего друга Чарльза Брэндона?

Комптон это заметил и хихикнул, а Генрих разразился хохотом.

— Что ж, что ж, хорош собой наш Чарльз. Немного отличается от их мужчин. Дама это заметила, клянусь. Послушайте, милорд Лайл, для вас была бы славная партия, женись вы на Маргарите Савойской!

— Ваша Светлость шутит. Дама расспрашивала меня о вашем дворе.

— Она положила на меня глаз, но сказала себе: «Он женат, и крепко». И потому обратилась к вам. Вы знаете, Чарльз, вы немного на меня похожи.

— Я слышал это, Ваша Светлость, и мне было очень приятно. Боюсь, с каждым разом я становлюсь все тщеславнее.

Генрих с нежностью улыбнулся другу.

— Что ж, это правда. Мы вполне могли бы быть братьями, и я бы даже заподозрил это, если бы не тот факт, что мой отец никогда не изменял супружескому ложу.

— Как и подобало столь великому королю, — пробормотал Чарльз.

Губа Генриха выдвинулась вперед. Некоторые женщины этой страны показались ему соблазнительными, и, уверив себя, что легкий флирт, как он это называл, есть неотъемлемая часть жизни солдата, он поддался искушению. Ему не нравилось, когда ему об этом напоминали.

— Верно, — пробормотал он, — мой отец был великим королем… в некотором роде.

— Но народ никогда не был так предан ему, как Вашей Светлости, — быстро сказал Чарльз, осознав свою ошибку несколькими секундами ранее, и лицо Генриха снова прояснилось.

— Народу нравится, когда король еще и мужчина, — сказал он. — Они к вам неравнодушны, Чарльз… особенно женщины. Так что неудивительно, что Маргарита смотрит на вас с благосклонностью.

Затем Генрих сменил тему, но вид у него был задумчивый. Его друзья не приняли всерьез интерес Маргариты Савойской к Чарльзу Брэндону. Дочь могущественного императора вряд ли выйдет замуж за английского дворянина, чей единственный титул был взят у его подопечной, на которой он обязался жениться.

«А почему бы и нет?» — спросил себя Генрих. Он мог одним росчерком пера даровать своему другу титул, который сделал бы его достойным… или почти достойным. Графство? Герцогство?

Теперь, когда Генрих увидел юного принца Карла, ему стало не по себе. Вести о его непривлекательной внешности быстро дойдут до Марии; она может даже взбунтоваться. Он не хотел здесь неприятностей. Он любил эту девушку; она была так похожа на него во многом и всегда была его любимой сестрой. Они с ней вместе противостояли Маргарите, старшей сестре, которая часто критиковала своего напыщенного брата. Мария же никогда не была критична. Она всегда была обожающим ребенком, взиравшим на того, кто казался ей воплощением старшего брата. Нет, если Мария прольет слезы и станет его умолять, это выбьет его из колеи. Ему нравилось видеть ее веселой. Он заметил взгляды, которые она бросала на Брэндона. И почему этот парень так притягивает женщин? Даже Маргарита Савойская не осталась равнодушной.

Если бы он сам не был известен как столь добродетельный муж, то же самое было бы и с ним. У Чарльза такой репутации не было. Было хорошо известно, что он уже дважды был женат и собирался жениться снова; и лишь он один знал, сколько женщин было между этими браками, да и сам, вероятно, сбился со счета. Жаль, что Элизабет Грей еще совсем дитя. Он хотел бы видеть Чарльза женатым, потому что верил, что тогда Мария может прийти в себя. Пока он оставался свободен, она была способна на все.

Почему бы Маргарите Савойской не выйти замуж за человека, который известен как лучший друг и правая рука короля?

Он искал случая поговорить с Чарльзом наедине. Прогуливаясь по садам, он дал понять, что желает остаться с Брэндоном вдвоем, и, нежно обняв Чарльза за плечи, сказал ему:

— Я не шутил, когда говорил о тебе и Маргарите, Чарльз. Если ты сможешь убедить даму, я не стану чинить тебе препятствий.

— Ваша Светлость!

— Не вижу причин, почему бы вам не составить партию. Мне кажется, что, когда она снова выйдет замуж, это будет для ее собственного удовольствия. Макс не может диктовать женщине ее положения; к тому же она уже выходила замуж по политическим соображениям. Клянусь Богом, она на тебя глаз положила. Мне показалось, она едва сдерживалась, чтобы не прикоснуться к тебе. — Король громко рассмеялся. — Послушай, Чарльз, нам было бы очень на руку, если бы англичанин вроде тебя стал зятем Его Императорского Высочества.

— А что, по-вашему, скажет на такой брак Его Императорское Высочество?

— Пусть дама добьется его одобрения, Чарльз. Говорю тебе, мое у тебя есть.

Генрих замедлил шаг, и к ним присоединились другие. Чарльз чувствовал себя ошеломленным. Каким бы честолюбивым он ни был, он никогда не замахивался так высоко.

То были недели лихорадочного возбуждения. Он не сомневался, что Маргарита влюблена в него. А он? Маргарита была приятной женщиной, добродушной, дружелюбной, умудренной опытом; в ней было много привлекательного. Однако он знал, что никогда не перестанет думать о Марии. Будь он простым деревенским дворянином, а Мария — дочерью его соседа, не было бы никаких колебаний; они бы уже поженились. Будь она деревенской девкой, служанкой, она была бы его, а он — ее, ибо его страсть, хоть и не сравнимая с ее (поскольку он сдерживал ее гораздо легче), была обращена к ней. Но она была принцессой, и любить ее могло означать смерть для его честолюбия, а может, и саму смерть.

С другой стороны, Маргарита была хороша собой, очаровательна и жаждала любви.

Итак, они танцевали вместе, и много разговоров было между ними; и он говорил себе: «Если я добьюсь ее руки, я стану почти королем». Он встанет рядом с ней в управлении Нидерландами и будет всем сердцем трудиться на благо английских интересов.

— Вы когда-нибудь думали о браке? — спросил он Маргариту, когда они танцевали.

— Часто.

— И вы бы снова вышли замуж?

— Я была замужем дважды, и мне необычайно не везло. Такие несчастья заставляют женщину хорошенько подумать, прежде чем снова решиться на этот шаг.

— Возможно, это должно вселять большую надежду. Никто не может быть так долго невезуч.

Он взял ее руку и снял одно из ее колец.

— Видите, — сказал он, — оно мне впору.

Она рассмеялась, а потом сказала:

— Вы должны мне его вернуть.

Он тотчас же так и сделал и подумал: «Вот ее ответ. Ей нравится эта игра во флирт, но она не рассматривает всерьез брак со мной».

Он держался немного отстраненно, и, заметив это, она сказала:

— Милорд Лайл, я не могла бы позволить вам носить кольцо, которое многие узнали бы как мое… пока еще нет.

Он быстро взглянул на нее.

— Значит, я могу надеяться?

— Надежда никогда не вредна, — ответила она. — Ибо даже если желания не сбываются, остается удовольствие от мыслей, что они сбудутся.

— Нелегко жить одними лишь мыслями.

— В некоторых делах терпение — необходимость.

В ту ночь он был полон надежд.

Генрих хотел знать, как продвигаются его ухаживания, и, когда он все ему рассказал, пришел в восторг.

— Когда мы вернемся в Англию, — сказал он, — что должно произойти в скором времени, я дарую тебе титул. Тогда ты сможешь вернуться в Низкие земли и продолжить свои ухаживания за дамой в манере, подобающей твоему положению.

— Ваша Светлость так добры ко мне.

— Когда ты разделишь регентство над Нидерландами, мой друг, я буду рассчитывать на твою доброту ко мне.

Когда Чарльз в следующий раз был с Маргаритой, он рассказал ей о своем браке с Анной Браун и о двух своих маленьких дочерях.

— Я хотела бы их увидеть, — сказала ему Маргарита. — Я очень желаю иметь собственных детей.

— Я бы хотел отправить свою старшую дочь на воспитание к вашему превосходному двору.

— Умоляю вас, пришлите ее, ибо я с великим удовольствием ее приму.

Он рассказал ей о ребенке, которого спас из реки, и она сказала:

— Бедное дитя. Пришлите ее ко мне вместе с вашей дочерью. Обещаю, я сама позабочусь, чтобы они получили воспитание, подобающее их положению. Видите ли, скоро я расстанусь с Карлом и буду очень по нему скучать.

Это сблизило их. Чарльз был уверен: пока его дочь и его подопечная будут при ее дворе, она его не забудет.

Генрих готовился к возвращению в Англию. Перед отъездом из Лилля он заключил договор, по которому в следующем мае ему надлежало привезти свою сестру Марию в Кале, где их встретят император, Маргарита и принц Карл. Там и должно было состояться бракосочетание, ибо мальчику исполнялось четырнадцать, а принцессе — восемнадцать, и медлить дольше не было нужды. Император жаждал наследников, и ранний брак должен был решить эту проблему.

Тогда Маргарита попросила, чтобы в случае, если у короля не будет наследников, английская корона перешла к Марии.

Генрих едва ли принял это всерьез. У него не будет наследников! Конечно, у него будут наследники. Екатерина уже была беременна. То, что они потеряли первенца, вовсе не означало, что у них не будет большой и здоровой семьи.

В своих любимых грезах он видел себя, чуть старше, чем сейчас, но такого же сильного и полного жизни, в окружении детей: розовощеких мальчиков, пышущих здоровьем, преуспевающих во всех видах спорта и боготворящих отца; прекрасных дочерей, похожих на Марию, обвивающих его шею ручками. Конечно, у него будут дети.

Но он не возражал против этого условия. Более того, учитывая происходящее в Шотландии, он и не думал допускать, чтобы трон перешел к его сестре Маргарите и ее сыну, чей отец был тем самым врагом, что напал на Англию, пока он, Генрих, был во Франции, и вонзил ему нож в спину. Слава Богу, этот негодяй получил по заслугам за такое предательство на Флодденском поле!

И вот они вернулись в Англию.

Народ собрался, чтобы приветствовать своего короля, вернувшегося завоевателем. Правда, похвастаться он мог лишь двумя городами, но он планировал вернуться в следующем году, и тогда — прямиком на Париж.

Рядом с королем ехал герцог де Лонгвиль, знатнейший французский вельможа королевской крови, которого он взял в плен в Битве шпор. Толпы глазели на этого надменного и элегантного вельможу, с которым король обращался почти как с равным. Генрих очень привязался к Лонгвилю, в основном потому, что считал, что столь знатный пленник весьма прибавляет ему престижа.

Прибытие следовало отпраздновать балами и пирами, но, несмотря на все великолепие, возращение домой не было счастливым.

Екатерина, которая, будучи регентом, бросила все силы на организацию разгрома вторгшихся шотландцев, вконец изнурила себя, и у нее случился выкидыш. Это повергло короля в глубокое уныние, особенно когда он вспомнил просьбу Маргариты о том, чтобы в случае его смерти без наследников корона перешла к Марии. К тому же Екатерина могла похвастаться Флодденским полем, а он — лишь Теруаном и Турне, и он с неохотой признал, что подлинная слава была без шума завоевана дома.

Затем предстояло встретиться с Марией. Правду от нее было не скрыть. Чарльз присутствовал при том, как король объявил ей, что в следующем мае она должна быть готова к отъезду в Кале.

Она перевела взгляд с брата на человека, которого любила, и в ее глазах был каменистый упрек; губы ее дрожали, глаза пылали. Затем она повернулась и, забыв о должном почтении к королю, стремительно покинула его покои.

Генрих — и Чарльз — были бы встревожены куда меньше, если бы она разразилась криком.

«Ситуация требует осторожного обращения», — подумал король. Мария была угрюма; она не переставала его упрекать. Порой она отказывалась продолжать приготовления к свадьбе.

«Дело, несомненно, в Брэндоне, — сказал себе Генрих. — Она все еще надеется на Брэндона. Если убрать его с дороги, она станет сговорчивее».

Он послал за Чарльзом.

— Друг мой, — сказал он, — я намерен отправить тебя моим послом в Низкие земли. Тебе следует готовиться к отъезду без промедления.

Чарльз поклонился. Теперь, когда он вернулся, когда снова увидел ее, ему никуда не хотелось уезжать. Он чувствовал, как его захватывают ее безумные надежды. Он не смел оставаться с ней наедине. Она будет непреклонна в своем желании, и разве мог он быть уверен, что сумеет убедить ее в том, как легко они могут погубить себя?

По ее мнению, ради любви следовало отбросить все, но так было лишь потому, что она была неопытной девушкой. Всю жизнь ее баловали; она не верила, что мир когда-нибудь перестанет с ней нянчиться. Брэндон был старше; он видел не только сверкающий двор; он помнил людей, которых отправляли в Тауэр за меньшие проступки и которые выходили оттуда лишь на плаху.

Будет лучше, если он скроется, прежде чем его затянет в тот пожар, вокруг которого они, казалось, и не замечая того, кружили, словно два мотылька у пламени свечи.

— И, Чарльз, — продолжал Генрих, — ты отправишься туда с подобающим твоему достоинству положением. Лорда Лайла больше не будет. Элизабет Грей не для тебя. Сдается мне, Маргарита благосклоннее улыбнется герцогу Суффолку.

Вот это была честь так честь, но первой его мыслью было: «Если герцог Суффолк может претендовать на руку эрцгерцогини, почему бы ему не претендовать и на руку принцессы?»

Но он видел замысел в глазах своего короля и стал готовиться к отъезду в Низкие земли.