Хотя с северо-востока дул ветер, хлеставший по холодным водам Темзы, пригибавший к земле камыш и длинные травы на берегах и, словно в гневе, бившийся о дворцовые стены, барки все прибывали, и со ступеней личной пристани сходили знатные особы.

Девочка, стоявшая на коленях на широком подоконнике, с удовлетворением наблюдала за ними.

— Послушайте, Екатерина, — сказала она, не оборачиваясь к невестке, сидевшей с шитьем на скамеечке у окна, — сейчас прибывают лорд Дадли и лорд Эмпсон. Интересно, кто следующий. — Она теребила свои пышные рыжевато-золотые кудри. — И подумать только, Екатерина, они все едут, чтобы оказать честь мне!

— Нет, Мария, ты слишком тщеславна. Не забывай: они оказывают честь не тебе, а короне твоего отца.

— Клянусь Пресвятой Богородицей, — возразила Мария, — так это что же, корона моего отца завтра будет в этом дворце праздновать свое бракосочетание?

— Мы знаем, что это будешь ты. Но честь, которую оказывают эти люди, предназначена не одиннадцатилетней девочке, а дочери короля Англии.

— Мне двенадцать, чтобы вы знали, — отрезала Мария. — Двенадцать и… — Она принялась считать по пальцам. — Двенадцать лет и девять месяцев. Почти тринадцать. Вот так-то!

— Это не так уж и много, и тебе не подобает произносить такие клятвы — по сути, это богохульство.

— Ох, Екатерина, какая же вы скучная.

Она спрыгнула с подоконника и, подбежав к Екатерине, обняла ее.

— Ну вот, я не хотела вас обидеть. Но вы такая хорошая… а я никогда не смогу быть хорошей. По крайней мере, не собираюсь, пока не состарюсь так, что придется думать о покаянии. Но вы ведь еще не в том возрасте, Екатерина. Почему бы вам не перестать думать о том, что правильно, и не начать больше думать о том, что забавно?

Она склонила голову набок, разглядывая Екатерину. Бедная Кэт! Уже вдова, и сколько лет… Должно быть… — она снова попыталась сосчитать, — шесть лет прошло с тех пор, как умер Артур, и с тех пор бедная Екатерина становилась все старше и печальнее.

— Мы посланы на землю не для того, чтобы развлекаться, Мария, — тихо ответила Екатерина.

— А я — для этого, — упорствовала Мария.

— Ты молода и не так серьезна, как следовало бы, но ты принцесса, и у тебя есть долг. Об этом нельзя забывать никогда.

— Долг! — воскликнула Мария. Она крутанулась так, что из-под ее зеленого бархатного платья мелькнули рыжеватые нижние юбки из камки. Вытянув носок, она продолжила: — Ох, Екатерина, а вы пробовали новый танец? Вот так. Мне Генрих показал.

Некоторое время она танцевала; волосы струились за спиной, круглое личико раскраснелось от усилий, синие глаза сияли. Екатерина мысленно помолилась за нее. Такая красивая, такая страстная, такая своевольная и избалованная — ведь даже король, который думал лишь о пополнении казны, смягчался при виде своей младшей дочери.

— И еще, — продолжила Мария, внезапно остановившись, — хочу вам напомнить, что Генрих тоже так клянется, а если Генрих клянется, то и я буду.

— Тебе не следует перенимать его дурные привычки.

— Дурные привычки Генриха? У него их нет! Он мой чудесный брат. Знаете, Екатерина, я люблю его больше всех на свете. — Ее лицо внезапно омрачилось. — Полагаю, я должна любить Карла, но он совсем не похож на Генриха. — Она подбежала к портрету, который прислонила к раме на подоконнике, и, вернувшись, села у ног Екатерины, протягивая ей изображение. На нем был запечатлен принц Кастильский — мальчик с сонными глазами и тяжелой челюстью; рот его был слегка приоткрыт — лицо, прямо скажем, не располагающее. — Ну разве можно представить себе кого-то, кто был бы меньше похож на Генриха? — продолжала Мария. — А это Карл, мой жених. Ах, как было бы чудесно, если бы Генрих не был моим братом. Тогда бы я могла выйти за него замуж.

— Ты очень легкомысленна и говоришь много вздора, — чопорно заметила Екатерина, но против воли улыбнулась. Она подумала: «Так всегда. Мы дрожим за нее, сетуем на ее легкомыслие, и все же никто из нас не может устоять перед ее обаянием». В конце концов, она всего лишь дитя. Она повзрослеет. — Дорогая сестрица, — продолжила она, — завтра для тебя очень торжественный день. Если хочешь, можем помолиться вместе…

Мария решительно замотала головой.

— На сегодня я свои молитвы уже прочла, и вы совершенно не правы, Екатерина. Это радостное событие. Разве вы не слышали, как утром звонили колокола? На улицах будет музыка, люди разожгут костры и будут плясать вокруг них. Они все так рады, что я выхожу замуж за принца Карла. В этом нет ничего торжественного. Мой отец говорит, что это хороший брак. И все эти старики из Фландрии тоже так говорят. Они утверждают, что благодаря мне расцветет торговля… и что, выйдя замуж за Карла, я исполню свой долг перед Англией и домом моего отца. Так что, раз я все это делаю, я еще и не буду сохранять серьезный вид. Как воет ветер! Говорят, в Испании жарко. Это правда? Вы ведь знаете, это когда-то был ваш дом. Екатерина, однажды я стану королевой Испании.

Екатерина покорно покачала головой.

— Моя бедная, бедная Екатерина, — затараторила Мария. — Все эти разговоры о замужестве вас огорчают. Вы вспоминаете собственную свадьбу и бедного Артура. Ох, Екатерина, мне так жаль. Но улыбнитесь. Завтра вы будете танцевать. Вы знали, что будет бой быков и травля медведей? Будет охота и соколиная охота, и, клянусь, будет рыцарский турнир. Это будет так волнующе! Генрих говорит, что при дворе у нас мало веселья, а вот когда он станет королем… — Она осеклась и прижала пальцы к губам. — Но церемония и вправду будет великолепная, Екатерина, и вам стоит повеселиться вместе с нами.

Снизу донесся смех, и она, подбежав к окну, снова вскочила коленями на подоконник.

— Это Генрих! — воскликнула она. — Он вернулся с охоты. Генрих! Генрих!..

Она отчаянно забарабанила по стеклу, и группа молодых людей внизу подняла головы. В центре стоял ее брат Генрих — ему еще не было восемнадцати, а ростом он уже был выше шести футов. Конюх уже увел его лошадь, и он стоял, расставив ноги и уперев руки в бока. Одет он был скромно, но лишь потому, что его отец порицал расточительство; впрочем, он умудрялся и эту одежду носить с щегольским видом, а ее строгость лишь подчеркивала его ослепительно здоровый облик.

— Эй, сестрица! — крикнул он, а затем, повернувшись, что-то сказал своим спутникам, и те тут же разразились смехом, словно острота его была неотразима.

Он вошел во дворец и через несколько минут распахнул дверь комнаты и широким шагом направился к сестре.

Она прыгнула к нему на шею, он закружил ее, и она взвизгнула от восторга. Екатерина, молча наблюдавшая за ними, думала о том, как они похожи и как приятно видеть такую привязанность между братом и сестрой. Особенно утешала мысль, что Генрих способен на такое глубокое чувство, ведь она надеялась, что однажды сама сможет стать предметом его преданности. В этом юноше она видела свой шанс вернуть утраченное достоинство, ибо унижения последних лет были почти невыносимы. Если бы она не прилагала огромных усилий, чтобы подавить свои чувства, она бы возненавидела короля Англии, который обращался с ней с таким холодным безразличием с тех самых пор, как смерть ее матери уронила ее цену в глазах света. Но теперь ее отец, Фердинанд Арагонский, был уже не просто королем Арагона. Он добился больших успехов в Европе, а потому и его дочь перестала быть столь ничтожной, какой была когда-то. Она знала, что лишь по этой причине ей позволили стать компаньонкой принцессы Марии — все еще в унизительном положении, это правда, но уже не в полном изгнании от двора.

Когда ее мать была жива, этого блистательного юного принца обещали ей во вторые мужья; она все еще надеялась, что он помнит об этом. Поэтому в его присутствии она нервничала, жаждала угодить ему и в то же время боялась выдать свое рвение.

— Поскорее бы завтра, — говорила Мария.

— Так не терпится нас покинуть? — спросил брат.

— Генрих, я никогда не хочу тебя покидать!

Его улыбка сверкала. Он обожал похвалу и не мог насытиться ею.

— И ты же знаешь, — продолжала Мария, — это всего лишь церемония. Я не уеду еще много-много лет…

— Будем на это надеяться! — воскликнул Генрих.

— Тогда бы у тебя не осталось сестер. Ты уже лишился Маргариты. Ох, Генрих, интересно, как там в Шотландии? Как думаешь, Маргарита скучает по нам?

— Теперь ей нужно думать о муже, но говорят, Шотландия — суровая страна. Я бы предпочел остаться здесь, в Ричмонде.

— Генрих, а может, Карл приедет жить сюда, и мне не придется уезжать?

— Ты бы этого хотела, сестренка?

— А ты ему прикажешь?

— Я?.. Прикажу принцу Кастильскому!

— Непременно, ведь ты сможешь повелевать всем миром, когда… когда…

Сестра с братом несколько секунд смотрели друг на друга, потом Генрих вспомнил о присутствии Екатерины. Он повернулся к ней и сказал:

— Моя сестра без умолку лепечет, не правда ли, мадам?

— В самом деле, Ваше Высочество.

— Екатерина говорила мне, что я должна больше молиться и меньше болтать. Не буду, Генрих! Не буду! И не буду!

— Какое дерзкое создание, — сказал Генрих. — А теперь слушай меня. После церемонии будет пир, а затем — грандиозный маскарад. Мы покажем этим фламандцам, как мы умеем танцевать и петь. Ты и я… и несколько моих друзей… ускользнем и переоденемся. А потом вернемся и будем танцевать перед всем двором. Они будут от нас в восторге, и, когда все станут гадать, кто же мы такие, мы сбросим маски и явимся им.

Мария всплеснула руками и возвела глаза к потолку.

— Ох, Генрих, ты придумываешь самое чудесное! Я хочу… ах, как я хочу…

— Скажи мне, чего ты хочешь?

Она серьезно посмотрела на него.

— Чтобы мне никогда не пришлось уезжать от тебя. И раз уж я принцесса и должна выйти замуж, я хочу, чтобы нашелся тот, кто выглядел бы, как ты, говорил, как ты, и был бы так на тебя похож во всем, что люди не могли бы вас различить.

Генрих раскатисто рассмеялся. Он посмотрел на Екатерину, словно желая спросить: «Ну что скажете о моей сестре? Разве она не смешна?»

Но ему это нравилось. Он и вправду был всем доволен. Он верил, что скоро получит все, чего только желает. Куда бы он ни обратился, он встречал лишь восхищение, и очень скоро — ждать оставалось недолго, ведь старик теперь постоянно кашлял и харкал кровью — он станет королем этой страны.

Друзья оказывали ему все мыслимые почести; когда он проезжал по улицам городов своего отца, его приветствовали громче, чем кого бы то ни было. Он знал, что вся Англия с нетерпением ждет того дня, когда сможет назвать его своим королем. У него будет все — красота, отменное здоровье, обаяние, жизнерадостность… и все то огромное богатство, которое его отец так целеустремленно копил годами.

И все же ничто не радовало его так, как обожание младшей сестры, потому что, хорошо зная ее, он знал и то, что, выражая свою любовь, она говорит от всего сердца. Юная Мария никогда не пыталась скрыть ни любви, ни ненависти; будь он нищим, она любила бы его так же.

Он чувствовал и томную нежность в поведении другой женщины и испытывал к ней некоторую приязнь.

Это был счастливый день, ибо, хотя завтра и должны были отпраздновать обручение Марии, оно было лишь по доверенности, и она останется с ним еще надолго. Так что о расставании пока можно было не думать.

Мария разгладила юбки и постаралась принять скромный вид. Екатерина, которую назначили ее опекуншей на время церемонии, была ею довольна. Несмотря на всю свою неуемность, думала Екатерина, она принцесса, и на нее можно было положиться — в нужный момент она всегда будет вести себя с достоинством.

Девочка выглядела прелестно, и можно было не сомневаться, что сеньор де Берг, прибывший в качестве доверенного лица восьмилетнего принца, вернется и доложит, какое она очаровательное создание. Не то чтобы жениха это сильно интересовало в его возрасте. Как же Марии повезло! Пройдут годы, прежде чем Карл станет достаточно взрослым, чтобы заявить на нее права.

Мария улыбнулась Екатерине.

— Милый Карл! — сказала она. — Он настолько младше меня. Полагаю, мне придется о нем заботиться. — Она вздохнула. — У него болезненный вид. Жаль.

— В детстве ты тоже была болезненной, но переросла это. Возможно, и он перерастет.

— Непременно перерастет и станет таким же высоким, как Генрих.

— Немногие мужчины вырастают такими высокими.

Она посмотрела на нее с тоской.

— Я знаю. Невесте Генриха так повезет, правда? Представляете, быть невестой Генриха и королевой Англии.

Екатерина, которая не переставала представлять себе такую возможность, не ответила; но Мария вскочила и внезапно поцеловала ее, потому что точно знала, что творится в мыслях у ее невестки. Мария всегда держала уши и глаза востро, жадно ловя придворные сплетни, и всячески принуждала и изводила своих служанок, чтобы те держали ее в курсе дел. Втайне она желала Екатерине удачи, потому что очень любила ее, хотя набожность и несколько меланхоличный взгляд на жизнь часто ее раздражали. Если бы она только больше смеялась и меньше молилась, думала Мария, Генрих взглянул бы на нее благосклоннее. Хотя, конечно, принцы и принцессы королевской крови не могут выбирать себе супругов, и не Генриху было бы решать, жениться ли на ней, если только…

Она оборвала свои мысли. У нее была любящая натура, и отец никогда не был с ней жесток, но и не проявлял той бурной нежности, какой ей хотелось; это было просто не в его характере. И все же он показал, что не в силах ей противиться, и было так волнующе знать, что она одна могла заставить его губы изогнуться в усмешке, а в обычно резкий голос привнести мягкие нотки. Но двор его был так скучен, и Генрих вечно говорил, каким все могло бы быть другим.

Она подумала о своей сестре Маргарите, которая лет шесть назад участвовала в похожей церемонии, когда доверенное лицо короля Шотландии Якова IV прибыло в Ричмонд и обвенчалось с ней от имени своего господина. Она теперь едва помнила Маргариту, разве что то, как часто они ссорились с Генрихом. Но им ее не хватало, потому что она была такая же, как они, — полна жизни, жаждущая наслаждаться ею.

Артур таким не был; он больше походил на их родителей. Бедный Артур, такой хилый мальчик, и она уж точно не помнила, как он выглядел. Если бы он выжил, Генрих был бы не принцем Уэльским, а служителем Церкви. При мысли о Генрихе в сане архиепископа Кентерберийского в ней заклокотал смех. Так что, возможно, все было к лучшему… ведь Генриху, несомненно, было предначертано стать королем.

— Ты готова? — спросила Екатерина.

— Да.

— Тогда пойдем, тебя уже ждут.

Мария оглядела приемную, некогда принадлежавшую ее матери и по этому случаю задрапированную полотнами парчи. «Когда я снова увижу эту комнату, — подумала она, — я буду обручена. У меня будет новый титул — принцесса Кастильская, — а тот мальчик с довольно пустым взглядом станет почти моим мужем. Бедный Карл, мне придется о нем заботиться, это я уже вижу».

При этой мысли она ощутила к нему нежность и уже совсем не была недовольна тем, что он станет ее мужем.

Екатерина взяла ее за руку и ввела в большой зал, увешанный шелками и украшенный орнаментами, золотой и серебряной утварью. Она увидела своего отца, стоявшего рядом с сеньором де Бергом и архиепископом Кентерберийским.

Генрих тоже был там. Он был возбужден, потому что все подобные церемонии приводили его в восторг; он обожал величие и вечно жаловался, что при английском дворе его слишком мало.

Их взгляды встретились, и он улыбнулся сестре; она лишь коротко кивнула в ответ, зная, что на нее устремлено множество глаз, и среди них — глаза отца.

До чего же он был болен! Кожа его все больше желтела, глаза глубже ввалились в глазницы, и Мария ощутила укол раскаяния за то, что с нетерпением ждала времен, когда двор станет веселее, — ведь она знала, что это может означать лишь одно.

Она нежно улыбнулась ему, и король, глядя на свою прелестную дочь, на мгновение не смог совладать с выражением лица.

Вот она уже стояла перед архиепископом Кентерберийским, и тот обращался к собравшимся. Скучный старик! Она не могла сосредоточиться на его словах. Она думала о давнем дне, еще до отъезда Маргариты в Шотландию, когда они все были в Ричмонде и смотрели на барки, плывущие от Тауэра. Она вспомнила, как услышала, что умерла ее мать. Была еще и новорожденная сестренка, которая тоже умерла; ее назвали Екатериной. Жизнь бывает печальна… для некоторых. Она не верила, что для нее она когда-нибудь станет такой, но это не мешало ей сочувствовать тем, кто страдает.

— Повторяйте за мной. — Голос архиепископа прозвучал сурово. Как он догадался, что она не слушает?

— Я, Мария, через вас, Жана, сеньора де Берга, уполномоченного и доверенное лицо высочайшего и могущественного принца Карла, милостью Божьей принца Испанского, эрцгерцога Австрийского, герцога Бургундского…

Она улыбалась сеньору де Бергу, который смотрел на нее с предельной серьезностью.

— …принимаю упомянутого Карла в мои мужья и супруги…

Настала очередь сеньора де Берга, а она уже гадала, в какие костюмы они с Генрихом облачатся после пира. Будут ли они танцевать вместе? Она надеялась, что да. Никто не мог прыгать так высоко и так легко, как Генрих.

Сеньор де Берг взял ее руку и надел ей на палец обручальное кольцо; затем он наклонился и, прикоснувшись губами к ее губам, запечатлел брачный поцелуй.

И впрямь, дело нехитрое — дать торжественное обещание выйти замуж.

Из дворцовых окон она видела зарево костров и слышала радостные крики. В этот день народ неистовствовал от восторга, и все потому, что их маленькая принцесса прошла через церемонию, скрепившую ее брачный союз с принцем Кастильским.

Внутри дворца веселье было еще более шумным. Нечасто Генрих VII давал своим придворным возможность предаться безудержной радости. По этому случаю дворяне и их жены достали свои самые дорогие драгоценности. Поступать так было безрассудно, ибо король непременно заметил бы их богатство и поручил бы своим хитрым министрам, Дадли и Эмпсону, найти способ перевести часть достояния подданных в королевскую казну. Но им было все равно. Изголодавшиеся по удовольствиям, они жаждали танцевать и участвовать в маскарадах, сражаться на турнирах и охотиться; они хотели носить прекрасные наряды и ослеплять друг друга своим великолепием; они хотели соперничать друг с другом, и вот им представился такой случай.

Марию окружала группа ее фрейлин. Все они говорили одновременно, так что разобрать слова было невозможно, но она поняла, что им предстоит закутаться в газовые вуали, которые придадут им восточный вид, и надеть маски, чтобы скрыть лица, смешаться с танцующими и остаться неузнанными. Это была идея Генриха, и она сочла ее превосходной.

Ее фрейлины ахнули, когда она предстала перед ними.

— Но клянусь, я бы никогда не догадалась! Леди Мария так высока для своего возраста. Да никто бы и не поверил, что она еще не взрослая женщина…

— Скорее! — воскликнула Мария. — Мне не терпится оказаться среди танцующих!

В зале она вместе со своими дамами присоединилась к другим танцорам в масках, в которых узнала Генриха и его друзей.

Она слышала шепот:

— Кто же эти дамы и господа в масках?

— Я слышал, они прибыли издалека, чтобы увидеть английский двор.

Она усмехнулась про себя, выделив в толпе высокую фигуру. Она была уверена, кто это, и, подойдя к нему, коснулась его руки.

— Прошу вас, сэр, — сказала она, — поведайте, как вы оказались здесь сегодня?

Она догадалась, что он пытается изменить голос, и, надо признать, ему это превосходно удавалось.

— А разве я не мог бы задать тот же вопрос вам, мадам?

— Могли бы, но ответа бы не получили.

— Тогда давайте договоримся унять наше любопытство до того мига, как мы снимем маски. Не потанцуете ли со мной?

— С превеликим удовольствием.

И они закружились в танце, и она подумала: «Я никогда не была так счастлива».

— Это самый чудесный бал, на котором я когда-либо бывала, — сказала она ему.

— А вы, должно быть, бывали на многих!

Она рассмеялась.

— Вы намекаете, сэр, что это мой первый бал?

— Сударыня, вы вкладываете мне в голову мысли, которых там прежде не было.

— Вы говорите загадками, сэр.

— Тогда позвольте мне предложить вам одну простую истину. Клянусь, на всем балу нет дамы прекраснее моей партнерши.

— А я клянусь, что нет кавалера более статного, чем мой.

Он сжал ее руку.

— Теперь мы связаны клятвой держаться вместе, дабы доказать правоту наших слов.

Она вздохнула.

— Воистину, это наш долг.

Так оно и было, ибо даже когда ритуал танца временно разлучал их, они вновь возвращались друг к другу.

Ей хотелось сказать ему, что он придумал отличный маскарадный костюм, что перемена голоса просто чудесна, но даже так он никогда не смог бы от нее скрыться. Однако это испортило бы всю игру. Он ждет, что она изобразит удивление, когда они снимут маски, — так она и сделает. Все это было частью забавы.

Какой у нее чудесный брат, раз он оставался рядом с ней весь бал, ведь он был молод и, как она слышала, неравнодушен к женщинам. Возможно, он немного беспокоился за нее, ведь она была слишком юна, чтобы в маске разгуливать среди танцующих, вот он и решил остаться рядом, чтобы защитить ее. Милый Генрих! Любимый брат.

Она восхищалась его мастерством в танце. Никто не прыгал выше, никто не мог кружиться и вертеться так грациозно. Когда они снимут маски, она скажет ему, как гордится им, как нежно его любит.

Когда пришло время снимать маски, она стояла перед ним, и глаза ее сияли от удовольствия. И как только она сняла свою маску, он воскликнул:

— Клянусь, да это же принцесса Мария!

Ловким движением он снял свою маску. Она замерла, уставившись на него, ибо мужчина, стоявший перед ней, не был ее братом.

— Но, — начала она, — я думала…

— Без маски я нравлюсь Вашему Высочеству меньше? — спросил он.

— Вы были так похожи на…

— На Его Высочество принца? Он клянется, что выше меня на дюйм… но я в этом не так уверен.

— Должно быть, вы двое — самые высокие мужчины при дворе, так что неудивительно, что я ошиблась. Но вы танцевали, как он… и голос ваш даже немного похож на его.

— Молю Ваше Высочество о прощении, но позвольте мне сказать вот что: Чарльз Брэндон готов служить вам с не меньшим рвением, чем вашему брату.

Она вдруг рассмеялась, догадавшись, что этот человек все время знал, что она принимает его за брата, и изо всех сил старался подражать Генриху. Она всегда умела ценить шутку, даже если она была направлена против нее самой.

Он рассмеялся вместе с ней, а она внимательно его изучала — высокий, светловолосый, красивый, полный жизни. Настоящий мужчина; немного старше Генриха, немного более искушенный.

— Никогда не видела человека, который так напоминал бы мне моего брата, — сказала она. — Моя ошибка простительна.

Он низко поклонился.

— Изящный комплимент от изящной дамы, — пробормотал он.

Позже Мария думала: та ночь была самой важной в моей жизни до того дня, потому что именно тогда я впервые по-настоящему заметила Чарльза Брэндона.

Веселье закончилось, сеньор де Берг со своей свитой вернулся во Фландрию, а принцессе пришлось вернуться в учебные комнаты. Правда, у нее теперь был свой штат фрейлин, да и титул принцессы Кастильской добавлял ей веса, но уроки никто не отменял: нужно было делать упражнения по латыни и французскому и сидеть над вышивкой.

Двор тоже вернулся к обычной жизни. Король был обеспокоен расходами на прием фламандского посольства и стал скуп как никогда. Он часто бывал раздражителен, потому что испытывал сильные телесные страдания и, зная, что ему недолго осталось жить, не мог не задаваться вопросом, каким королем станет его блестящий и полный жизни наследник. Юный Генрих был тщеславен, слишком любил красивые наряды и веселье; все это стоило немалых денег, и теперь король уже не был уверен, не привил ли он мальчику, пытаясь внушить ему почтение к золоту, лишь страсть обменивать его на бесполезные безделушки. Он спешил устроить брак для сына; большим облегчением было то, что дочери его были удачно пристроены — Маргарита была королевой Шотландии, и этот союз его радовал; а Мария, как жена принца Испанского, выйдет замуж еще выгоднее. Нет, не дочери его беспокоили. А сын. Что до себя, то он не отчаивался зачать еще детей, хотя и понимал, что, поскольку он уже не в расцвете сил, действовать следует быстро. Его мысли теперь были заняты дочерью императора Максимилиана, Маргаритой Савойской, которая приходилась теткой Карлу, жениху Марии. Но с каждым днем он чувствовал себя все слабее и, будучи человеком проницательным, знал, что придворные все чаще обращали взоры не на старого короля, а на принца Уэльского.

Одной из его величайших утех было наблюдать за дочерью, за ее жизнью при дворе. Он изучал ее, когда та не знала, что за ней следят; дикое, прелестное создание — он часто дивился, как у него могла родиться такая дочь. Она походила на своего деда по материнской линии, Эдуарда IV, — впрочем, все его выжившие дети унаследовали его черты. Сердце его сжималось от горя при мысли, что из семерых детей в живых остались лишь трое. Но какая радость — думать, что обе его дочери станут королевами, а сын — королем. Оглядываясь на свою юность, он мог лишь поздравить себя, и это напоминало ему о той, кому он должен быть вечно благодарен. Она была сейчас при дворе; они всегда старались быть вместе, и в месяцы после брачной церемонии часто проводили время в обществе друг друга. Это была его мать, графиня Ричмонд и Дерби.

Именно она наблюдала за образованием юной Марии и всячески старалась внушить ей, сколь важно ее положение.

В один мартовский день, спустя несколько месяцев после обручения, Мария сидела над своей вышивкой, то и дело путая стежки, ибо игла была ей в тягость — она куда охотнее танцевала бы и играла нежную музыку. И пока она трудилась, ее мысли были заняты новой песней, которую она сыграет на лютне или клавикорде и о которой спросит мнения Генриха. Какое же это было удовольствие — быть рядом с Генрихом и его ближайшим другом, Чарльзом Брэндоном, с которым ее теперь связывала тайная шутка, ведь однажды она приняла его за собственного брата. Никто из них не рассказал об этом Генриху; они чувствовали, что ему не понравится, если кто-то и впрямь окажется на него похож, а уж то, что его собственная сестра допустила такую ошибку, могло и вовсе его ранить.

Задумавшись, Мария не заметила, как подошла ее бабушка, пока графиня не оказалась рядом и не взяла вышивку из ее рук.

Она виновато вздрогнула, сожалея, что ее работа так плоха и этим огорчает бабушку.

— Это нехорошо, — сказала старая леди.

— Боюсь, что так, сударыня.

— Тебе следует больше стараться, дитя мое.

— Да, сударыня.

Мария смотрела на суровое лицо перед собой и думала, как же грустно быть старой, и что ее бабушка, должно быть, совсем древняя, раз уж сам король, ее сын, кажется стариком.

— Твоему отцу было бы приятно видеть в тебе больше усердия. Что подумает о невесте, которая так неумело орудует иглой, твой муж?

— Он ведь еще мальчик, сударыня, — ответила Мария, — и, поскольку он наследник Испании и Фландрии, сомневаюсь, что он станет лить слезы над куском вышивки.

— Ты слишком дерзка, дитя.

— Вовсе нет, сударыня, я не хотела. Я лишь думаю, что Карлу куда важнее мое крепкое здоровое тело, чтобы я рожала ему сыновей, а не проворные пальцы для вышивки. Для этого и других женщин хватит.

— А то ведь найдутся те, кто сможет исполнить и то, и другое.

Мария посмотрела на нее испуганно.

— Нет, бабушка, я бы никогда не стерпела неверного мужа.

— То, чего нельзя предотвратить, придется стерпеть. Дитя мое, тебе еще многому предстоит научиться. Ты напоминаешь мне своего брата.

— Я рада это слышать.

— Это хорошо. Тюдоры должны держаться вместе.

— Не бойтесь, сударыня. Я всегда буду на стороне Генриха.

Графиня похлопала Марию по руке.

— Меня радует ваша любовь. Всегда помни о ней, и когда окажешься в чужой стране, не забывай, что ты — Тюдор и твой долг — верность своим.

— Я всегда буду верна Генриху.

Маргарет Бофорт, графиня Ричмонд и Дерби, взяла рукоделие из рук внучки и принялась распарывать стежки. Работа ее не слишком занимала, но она не хотела, чтобы эти острые, ясные глаза прочли в ее взгляде чувства, которые она боялась выдать. Она тревожилась за сына, ради которого жила с того самого дня, более пятидесяти лет назад, когда он родился уже после смерти отца; она плела интриги ради него, и величайшей целью ее жизни было увидеть его на английском престоле. Немногим женщинам доводилось видеть, как сбывается столь честолюбивая мечта, ибо это была великая борьба, и порой казалось, что достичь цели почти невозможно.

Но вот он на троне Англии — ее любимый сын. И никогда она не забудет тот день, когда ей принесли весть о том, что случилось на Босвортском поле.

«Слава Господу», — воскликнула она тогда. И часто спрашивала себя — ибо была женщиной набожной, — не впадала ли она в грех идолопоклонства в тот и в другие моменты. Ибо ни одна женщина не обожала сына так, как она своего Генриха.

Он прекрасно это знал, будучи достаточно проницательным, чтобы понимать, кто его лучший друг; и женщиной, самой близкой и дорогой ему в годы борьбы и славы, была его мать.

Теперь она боялась, ибо видела, как смерть подкрадывается все ближе и ближе; она уже бросила тень на эти черты — такие холодные и непривлекательные для других, такие дорогие и прекрасные для нее.

Как она сможет жить дальше, если ее любимый сын будет отнят у нее? Какой смысл останется в жизни, если так долго у нее было лишь одно стремление — служить ему?

Он показал ей, что она все еще может служить, когда прочел мысли в ее печальных глазах.

— Матушка, — сказал он, — ты должна оставаться рядом с детьми, чтобы направлять их, ибо они еще так молоды.

— Любимый мой, — вскрикнула она в тревоге, — у них лучший из отцов, чтобы направлять их!

— Им нужна их бабка. Генрих своеволен. Я прекрасно знаю, что ему скоро восемнадцать, но он все еще мальчишка. — Король глубоко вздохнул. — Иногда мне кажется, что избыток телесных сил сделал его слишком падким на бесполезные забавы. Он не так серьезен, как мне бы хотелось. Маргарита на попечении мужа. А Мария…

— Мария похожа на брата — своевольна и безмерно избалована всеми.

— Ей нужна твердая рука. Я пытался отучить ее от легкомыслия.

— Ты слишком нежно ее любишь, мой дорогой. Она умна и прекрасно знает, как играть на твоих чувствах.

— Но, матушка, я никогда не был ласковым отцом. Порой я наблюдал за другими детьми и их родителями и говорил себе: «Мои никогда не бегут ко мне вот так. Мои никогда так со мной не смеются».

— Ты — король, и ни у одного ребенка не было отца лучше.

— Я слышал, как моя жена рассказывала детям истории о своем детстве, о веселом нраве ее отца… а ведь он тоже был королем.

— Ты был хорошим отцом своим детям, Генрих.

Но он был печален. Признак того, что немощь одолевает его все сильнее. Он вспоминал о некоторых деяниях своего правления и жалел о них. Он сожалел даже о тех способах, которыми вытягивал деньги из подданных. «Словно не было важно создать богатую казну! — думала его мать. — Словно он не делал все это во славу своей страны, а не для себя! Много ли он тратил на пышные одежды? Разве он когда-нибудь промотал хоть одну золотую крону на бессмысленные удовольствия?»

Об этом она думала и сейчас, распарывая стежки на жалкой работе Марии. Мария молча наблюдала за ней, чувствуя ее настроение и смутно догадываясь, что его вызвало. Но она не могла не думать: «Но если мой отец умрет, в Англии все равно будет король». И куда приятнее было представлять себе юного Генриха, блистающего в пурпурном бархате и горностаях, нежели старого, иссушенного болезнью.

— Мария, дитя мое.

— Да, сударыня.

— Король очень страдает от недугов.

Мария кивнула.

— Он нежно тебя любит. Почему бы тебе не пойти к нему и не проявить немного ласки?

Прекрасные синие глаза Марии расширились от изумления.

— Пойти к королю! — воскликнула она.

— Забудь на миг, что он король. Помни лишь, что он твой отец. Пойди к нему, и, когда преклонишь колени и поцелуешь ему руку, обними его за шею, скажи, что ты всегда нежно его любила и что он был для тебя хорошим отцом.

Мария отшатнулась. В своем ли уме бабушка? Или она бредит? Нельзя просто так подойти к королю и обнять его за шею. Даже его любимой дочери такое не дозволено.

— Сначала он немного изумится, — продолжала бабушка, — а потом будет так счастлив. Мария, твой отец — великий король; он принял это обанкротившееся королевство — которое принадлежало ему по праву, — он отнял его у узурпатора Ричарда и сделал его богатым и сильным. Эта задача отняла у него все силы, и у него почти не оставалось времени на смех и забавы. Возможно, из-за этого он кажется тебе слишком суровым. Но пойди к нему и скажи, как сильно ты его любишь.

Мария задумалась. Это будет нелегко, ведь ей, всегда такой непосредственной, трудно будет играть роль, да и, по правде говоря, большой любви к отцу она не питала.

Бабушка положила вышивку ей на колени, поднялась и поцеловала ее. А затем ушла, словно куда-то очень спешила.

Мария остановилась у покоев отца.

— Сударыня, — сказал паж, — его светлость с министрами.

Мария с облегчением отвернулась. Она репетировала про себя то, что собиралась сказать, и слова эти казались ей фальшивыми; она была рада, что необходимость произносить их откладывается.

Король спросил, кто был у двери, и, когда ему ответили, что это леди Мария, улыбнулся.

«У нее какая-то просьба, — подумал он. — Чего она хочет? Новую безделушку? С каждым днем она все больше походит на брата».

И все же ему страстно захотелось увидеть это прелестное создание. И если ей нужно новое платье или даже драгоценность, он, пожалуй, исполнит ее желание. Но он должен внушить ей необходимость сдержанности и объяснить, что вся эта расточительная пышность, сопровождавшая ее брачные торжества, была не для тщеславия, а для того, чтобы показать чужестранцам, что Англия богата, ибо богатство означает могущество.

Он вернулся к своим делам. Он решил, что все, кто был заключен в тюрьму в Лондоне за долги менее сорока шиллингов, должны быть освобождены.

Его начали терзать угрызения совести, когда он думал о поборах, которые Дадли и Эмпсон совершали от его имени; и теперь, когда совесть стала его беспокоить, он осознал, что и впрямь очень болен.

На лугах близ Ричмонда цвели первоцветы, распустился терновник. Воздух звенел от птичьих песен, и все это означало, что наступил апрель и пришла весна.

Но во дворце старая эпоха подходила к концу, а новая еще не началась.

Пятидесятидвухлетний король лежал на своем ложе и думал о подданных; он с горечью гадал, многие ли из них прольют искреннюю слезу по его кончине.

Пятьдесят два. Не такой уж и старый возраст. И все же он прожил полную жизнь, и так многое в ней он хотел бы прожить иначе. Недавно он совершил паломничество к Богоматери Уолсингемской и к святому Томасу Кентерберийскому и там поклялся построить больницу для бедных больных.

«Время! — думал он. — Мне нужно время». Он копил время, как когда-то копил золото; он боролся изо всех сил, чтобы отсрочить смерть еще немного, пока не сможет примириться с самим собой.

Но смерть не желала ждать.

Мария шла к его покоям, обдумывая, что она сделает и скажет. Она подойдет к его ложу и обнимет его за шею. «Я не буду называть вас Ваше Высочество, а только отец, — скажет она ему. — О, отец, мы так любим вас… я и Генрих. Мы понимаем, что вам было необходимо быть с нами строгим. Мы любим танцевать и играть и часто забываем о своем долге… но мы хотим быть хорошими. Мы хотим быть такими детьми, которыми вы могли бы гордиться».

Не звучит ли это фальшиво? Ведь это была ложь. Ни она, ни Генрих не хотели быть никем иным, кроме как самими собой.

— Это леди Мария, — сказал один паж другому.

— Я пришла повидать отца.

— Сударыня, с ним священники.

«Пресвятая Богородица, — подумала Мария, — неужели уже слишком поздно?»

Тело его перевезли из Ричмонда в Вестминстер, но без всякой спешки, ибо, хотя он и скончался двадцать первого апреля, перевезли его лишь девятого мая.

Этой задержке была причина. Следовало изготовить его восковое изображение, облачить его в государственные одеяния, положить в гроб и оставить там на время похорон, с державой и скипетром в руках. Колесница, на которой повезут гроб, должна была быть обита черной парчой, а всем тем дворянам, что жили вдали от двора, нужно было дать время прибыть на церемонию.

Похороны должны были быть пышными. Король оставил деньги на оплату заупокойных месс, которые, по его просьбе, должны были служить за его душу, «пока стоит мир». В последние дни на земле его охватило сильное беспокойство, когда он понял, что у него не хватит времени на все задуманные им искупления.

Новый король уже покинул Ричмонд и перебрался в Лондонский Тауэр. И это было хорошо, потому что ему с трудом удавалось скрывать свое ликование. Его отец умер. Он был хорошим отцом, но каким суровым! И разве не обращался он с сыном, как с ребенком?

«Свобода!» — думал Генрих VIII, мечтая о будущем.

И Мария, молясь за душу отца, не могла удержать блуждающие мысли, размышляя о том, как это событие изменит их жизни.

Похоронный кортеж, проезжавший через столицу, стал великим событием. У Лондонского моста его встречали мэр и городские гильдии, а в толпах, следовавших за ним до собора Святого Павла, купцы смешались с подмастерьями.

Как это водится с усопшими, люди вспоминали скорее добродетели, чем недостатки.

И если все взвесить, эпитафия ему была так хороша, как только мог надеяться любой король.

— Он принес нам мир, — говорили люди.

И все же никогда еще они не кричали: «Король умер! Да здравствует король!» с большей надеждой, с большим восторгом, чем в те весенние дни 1509 года.

Скорбящая графиня Ричмонд сидела со своими внуками. Она обнимала девочку, но глаза ее были устремлены на юношу.

— Воля твоего отца была в том, чтобы я и дальше направляла тебя, Генрих, — объяснила она. — Дорогой мой внук, задача, что стоит перед тобой, не всегда будет славной. Королевская власть — это нечто большее, чем проезжать по улицам и слушать приветственные крики толпы.

— Я это прекрасно знаю, — ответил Генрих, не так хладнокровно, как ему бы хотелось, ибо он все еще трепетал перед бабушкой.

— Так что я всегда буду рядом, чтобы дать тебе совет, и, помня о воле твоего отца, верю, ты к нему прислушаешься.

Генрих взял ее руку и поцеловал.

Он всегда будет помнить, заверил он ее.

И Мария, видя блеск в его глазах, знала, что мысли его далеко в будущем. Он смотрел на простирающуюся перед ним свободу — славную, ослепительную свободу. Ему было восемнадцать, и он был королем Англии. В этот миг он был слишком опьянен радостью собственной жизни, чтобы думать о чем-то еще.

«О, — подумала Мария, — теперь, когда он король, все будет чудесно! Англия станет веселой, какой и должна быть, и вся страна влюбится в такого государя».

Холодный страх закрался ей в душу. «А где буду я? Долго ли мне еще надеяться оставаться в Англии? Не забываю ли я, что за морем меня ждет жених? Но не сейчас… не сейчас».

Она была слишком истинной дочерью Тюдоров, чтобы не жить настоящим моментом.

Траур по королю Генриху VII не мог длиться долго, когда молодой, красивый мужчина ждал, чтобы надеть корону.

Надежды в Лондоне и по всей стране были велики. Грядет радость, какой еще не бывало; прошли дни высоких налогов. Он уже показал свои намерения, бросив Эмпсона и Дадли — этих печально известных вымогателей — в Тауэр; он объявил, что многие долги перед короной будут прощены. Он ясно дал понять, что хочет, чтобы старые тревожные дни были забыты и веселая эпоха началась без промедления.

Он ехал по улицам, этот золотой юноша, и часто принцесса Кастильская ехала рядом с ним; он — такой статный, она — такая прелестная; и толпы срывали голоса, приветствуя эту очаровательную молодую пару.

Рядом с королем ехала и та, на ком он в итоге решил жениться — вдова его брата, и этот брак пришелся народу по душе, ведь Екатерина была известна своим кротким и серьезным нравом. То, что она была на несколько лет старше жениха, тоже казалось благоприятным. «Она его утихомирит», — говорили люди. «Ведь он весел и даже слишком резв, благослови его Господь. Хорошо ему будет иметь серьезную жену».

Так дни траура быстро миновали, ибо как могли люди скорбеть, когда им предстояло увидеть коронацию своего короля и королевы?

Одиннадцатого июня — менее чем через два месяца после смерти отца — Генрих женился на Екатерине, а коронацию пары назначили на двадцать четвертое число того же месяца.

Мария, которой тогда исполнилось тринадцать лет и три месяца, разумеется, должна была играть видную роль в торжествах.

Какая же это была радость — ехать в процессии из Тауэра в Вестминстер и видеть, как архиепископ Уорхэм помазывает на царство ее любимого брата.

С открытым лицом, сияющим от восторга, он выглядел великолепно в своей мантии из багряного бархата, отороченной белым горностаем, что спадала с его могучих плеч. Под ней виднелся камзол из парчи, и сам он казался еще крупнее обычного, ибо сверкал бриллиантами, изумрудами и рубинами. Екатерина тоже была прекрасна в своем платье из белого атласа, с распущенными по плечам прелестными волосами.

— Видали ли вы кого-нибудь красивее короля? — спросила Мария.

И тут она увидела, кто стоит рядом с ней. В своем нарядном, надетом по случаю торжества облачении он и сам был поразительно красив.

— Никогда, — прошептал Чарльз Брэндон, улыбаясь ей сверху вниз.

Она задумчиво оглядела его, представила в багряном бархате и горностае и подумала: «Есть лишь один, кто может сравниться с Генрихом, и это Чарльз Брэндон».

И она внезапно ощутила счастье оттого, что живет в мире, где есть они оба.

Коронацию надлежало отпраздновать подобающими развлечениями, и Генрих заверил подданных, что, хотя он и скорбит по отцу, он не собирается лишать их удовольствий. Следует смотреть вперед, а не назад, и блистательные зрелища, свидетелями которых они станут, должны быть символами будущего.

На пирах Мария оказывалась рядом со своим братом и его женой, а где был Генрих, там был и его добрый друг Чарльз Брэндон. Во время танцев, следовавших за пирами, Мария часто танцевала в паре с этим человеком и досадовала, когда его не было рядом; она была уверена, что он это знает и старается оставаться с ней.

Оставшись наедине со своими фрейлинами, она всячески старалась завести разговор о нем, ибо говорить о нем было почти так же приятно, как и быть с ним.

— Чарльз Брэндон, — сказала одна из ее фрейлин, — вот уж кого следует избегать.

— Это почему же? — потребовала ответа Мария.

— Потому что, сударыня, он один из самых отъявленных повес при дворе.

— Без сомнения, за ним многие увиваются.

— Весьма вероятно. Какой красавец! И какой блуждающий взгляд! Я слышала, у него есть тайны, о которых ему бы не хотелось распространяться при дворе.

— Злые языки всегда найдут, что сказать о том, кто так привлекателен.

Фрейлина со знающим видом вскинула брови. Мария поняла этот взгляд и осознала, что ей следует придержать язык, иначе по двору вскорости поползет слух, что леди Мария, уже не ребенок, проявляет чрезмерный интерес к Чарльзу Брэндону.

Когда она в следующий раз танцевала с Чарльзом, то спросила его:

— Правда ли, что вы повеса и волокита?

Он рассмеялся, и она рассмеялась вместе с ним, потому что в его обществе всегда была так счастлива, что все вокруг казалось поводом для смеха.

— Сударыня, — ответил он, — я никогда не собирался жить как монах, хотя, судя по некоторым рассказам, и монахи, похоже, не всегда таковы, какими мы их себе представляем.

— И если язык клеветы может коснуться даже их, — сказала Мария, — с какой же готовностью он займется тем, кто так… так…

Он замер посреди танца; всего на несколько секунд, но Марии они показались вечностью, ибо это был миг озарения. Она выдала свои чувства не только ему, но и самой себе. Ее охватило великое ликование, за которым тотчас последовало ужасное разочарование, ибо как могло то, чего она так жаждала, когда-либо стать ее?

Она любила Чарльза Брэндона. Больше всех на свете она любила его и могла быть по-настоящему счастлива только в его обществе; но за морем мальчик с тяжелой челюстью и вялым ртом, наследник огромных владений, ждал, когда станет достаточно взрослым, чтобы призвать ее к себе как свою невесту.

В бальном зале, оглушенная этим знанием, она поняла всю трагедию, что выпадала на долю столь многих принцев и принцесс королевской крови, и осознала, что это и ее удел.

Маргарет Бофорт, графиня Ричмонд и Дерби, очень устала, ибо коронационные торжества, последовавшие так скоро за похоронами, изнурили ее, и с того самого мига, как она взглянула на мертвое лицо своего сына, она знала, что жизнь утратила для нее всякую прелесть.

Ее любимый сын был мертв; ради чего ей было жить? Ради детей? Он желал, чтобы она о них позаботилась, но они будут слушать только самих себя. Она давно это знала. Ни один из них не походил на своего осмотрительного отца и пойдет своим путем, какие бы советы ни давала им бабушка.

Она прожила шестьдесят шесть лет — немалый срок; и поскольку ей было всего четырнадцать, когда она родила своего любимого сына, она смогла принимать такое деятельное участие в его советах; разница в возрасте у них была невелика, а Генрих всегда был не по годам взрослым.

Теперь она могла сказать: «Господи, я готова. Ныне отпущаеши рабу Твою с миром». Она могла оглянуться на жизнь, прожитую в благочестии. Университеты Оксфорда и Кембриджа будут помнить ее щедрость, покуда существуют; и не они одни были облагодетельствованы ее добрыми делами.

Она слегла еще до окончания коронационных празднеств, и когда она мирно скончалась, положив им конец, Джон Фишер, епископ Рочестерский, провозгласил: «Вся Англия имела причину оплакивать ее смерть». И правда, весть эту по всей стране приняли с печалью.

Старый король и его мать мертвы! Перед страной, несомненно, открывался новый путь.

Возможно, новый король был не так убит горем, как заявлял. Возможно, он чувствовал, как рвутся последние путы. Его больше не держали на помочах. Ему принадлежала абсолютная свобода, а это было то, к чему он всегда стремился.

А юная принцесса? Она оплакивала свою бабушку, но старая леди была фигурой из прошлого, и в это время ликования и смутной тревоги Мария могла смотреть только в будущее, могла лишь спрашивать себя, возможно ли, если ты твердо решил настоять на своем, бросить вызов всему двору, всему миру, чтобы добиться своего.

Нельзя было глубоко скорбеть об уходе женщины, которая прожила свою жизнь, когда твоя собственная только открывалась перед тобой.

В сердце и мыслях Марии не было места для других дум и чувств.

Она любила со всей силой своей страстной натуры. Бесполезно было говорить себе, что ей еще нет и четырнадцати. Ее бабушка в этом возрасте родила сына. Теперь она была женщиной, познавшей женские чувства, и, поскольку она всегда добивалась своего, она не верила, что может потерпеть неудачу и на этот раз.

Чарльз Брэндон был мужчиной, которого она выбрала себе в мужья. Ей не было дела до церемоний, соединивших ее с мальчиком, которого она никогда не видела.

«Я должна выйти замуж за Чарльза», — сказала она себе. И добавила: «И я выйду».