Слухи расползались повсюду — не только при дворе, но и по всей стране. Даже в деревнях Суффолка шептались о «великом деле короля».

Дни казались Марии слишком короткими; ей хотелось ухватить их и растянуть вдвое. В последнее время она сдала, обнаружив, что легко простужается, и теперь ее мучили лихорадка и кашель, который никак не проходил. Чарльз тревожился о ее здоровье, и, чтобы успокоить его, она делала вид, будто чувствует себя как никогда хорошо.

Она часто гадала, что происходит при дворе. По крайней мере, ее и Чарльза теперь не так часто туда вызывали. Вокруг короля собрался новый кружок — яркие, умные молодые люди, которые придумывали остроумные пьесы и маскарады для его увеселения. Заводилами в этой компании были, как ни странно, ее бывшая фрейлина Анна Болейн, ее брат Джордж и Томас Уайетт.

Приятно было, когда тебя оставляют в покое.

Мария все больше отдалялась от двора, но теперь она знала, что Генрих пытается избавиться от Екатерины, и ходили слухи, будто он так влюблен в Анну Болейн, что хочет сделать ее своей королевой.

Мария злилась. Она так любила Екатерину, хотя ее кротость часто и раздражала. Мария была уверена, что, приехав ко двору, не сможет избежать ссоры с братом, а он был не в настроении терпеть возражения.

Будь она здорова, она, возможно, и поехала бы ко двору, потому что ей хотелось утешить Екатерину и сказать, что она всегда поддержит ее против этой выскочки-фрейлины.

Но когда она думала о своей растущей семье, когда думала о Чарльзе, она понимала, что в Уэсторпе им всем безопаснее. У нее была и своя тайна; она не хотела, чтобы кто-нибудь знал, что ее часто мучают загадочные боли, что она часто задыхается. Она предупредила своих служанок, чтобы те не упоминали, что на ее платках иногда остаются пятна крови.

Однажды Чарльз пришел к ней в некотором смятении.

— Вызов? — испуганно спросила она.

Он серьезно кивнул.

— Папский легат Кампеджо в Лондоне, и меня вызывают ко двору.

— Значит, все зашло так далеко. Моя бедная Екатерина!

Чарльз взял ее руки и встревожился, почувствовав их дрожь.

— Твой брат твердо решил от нее избавиться, — сказал он.

— Я знаю. И жениться на этой хитрой девке. Жениться на ней, Чарльз. Как он может так унижать себя… свой трон… свое имя… женясь на той, кто так низко стоит!

Чарльз рассмеялся и нежно коснулся ее щеки.

— У этих Тюдоров есть привычка забывать о своем долге перед саном, когда им приглянется какой-нибудь простолюдин или простолюдинка.

— У нас было совсем другое.

— О нет, любовь моя. И, похоже, Генрих так же твердо намерен заполучить эту девушку, как ты — выйти за меня замуж.

— Тогда… Боже, помоги Екатерине! — воскликнула Мария. Она прижалась к Чарльзу. — Чарльз, будь осторожен.

— Можешь мне доверять.

— Помни, как ты дорог нам всем.

— Я никогда не забуду, любовь моя, — ответил он.

И Чарльз уехал в Лондон.

Она не находила себе места, не могла спать, а когда засыпала, то просыпалась в испуге, вся в холодном поту.

Она похудела и побледнела, стала более задумчивой, нервной, готовой вздрогнуть от любого резкого звука.

Однажды утром она проснулась в страшном смятении. Если Генрих может объявить свой брак с Екатериной недействительным из-за ее предыдущего брака с его братом Артуром, то как же быть с браком Чарльза с леди Мортимер? Она ведь еще жива. Что, если она сама умрет, а ее детей объявят незаконнорожденными?

Она не могла успокоиться. Нужно получить разрешение от Папы. Она должна убедиться, что ее дети будут в безопасности, когда ее не станет, чтобы их защитить.

Дело короля против королевы Англии тянулось, но Марии без труда удалось получить от Папского престола подтверждение своего брака с Чарльзом Брэндоном.

Узнав, что ей это удалось, Мария заплакала от счастья и вдруг вспомнила, что впервые в жизни подумала о себе… мертвой.

Этот миг показался ей знаменательным, ибо в нем она поняла, что каждый день, проведенный с детьми и мужем, станет еще драгоценнее, что она должна проживать каждый из них так, будто он может стать последним.

Она снова стала веселой и не поддавалась тревоге, даже когда жители Суффолка восстали против герцога. Генрих, нуждаясь в деньгах, ввел налоги, собирать которые от своего имени он поручил Чарльзу, из-за чего народ и поднялся, угрожая жизни Чарльза. Но Мария знала, что Чарльз найдет способ с ними управиться. И она была права: благодаря удаче и мягкому убеждению он подавил восстание. В этом ему помогли их ближайшие соседи, которые извлекли выгоду из их проживания в Уэсторпе и других поместьях Суффолка и были готовы защищать их от тех, кто знал их не так хорошо. Марии снова пришлось изложить факты брату и просить о снисхождении. По ее просьбе Генрих решил не требовать налога и простить тех, кто восстал против ее мужа, действовавшего от его имени.

Эта опасность миновала, и Мария твердо решила, что беды, начавшиеся из-за желания короля избавиться от Екатерины, не доберутся до Уэсторпа.

Но удержать их было невозможно. Все равно что пытаться удержать море… или смерть.

Смерть? Она думала о ней время от времени. Иногда ей казалось, что это серая тень у ее локтя, и ее величайшим желанием было, чтобы никто, кроме нее самой, ее не замечал.

Она не поедет ко двору, и Генрих не настаивал. Ему больше не нужна была сестра для развлечений. У него была другая, куда более забавная, куда более красивая, та, которую он твердо решил сделать своей королевой.

— Я не поеду ко двору, — заявила Мария, — и не стану уступать первенство своей бывшей фрейлине. Я как сейчас ее вижу: сидит на своей скамеечке и пялится в будущее своими огромными, задумчивыми ведьминскими глазами.

Но не Анна Болейн удерживала ее от двора, а собственное угасающее здоровье.

Она не сможет больше долго хранить свою тайну.

Только вчера Фрэнсис спросила ее:

— Мама, ты больна?

Это случилось в саду, когда она почувствовала дурноту.

Она встрепенулась.

— Нет, любовь моя. Я просто задремала.

Ребенка обмануть легко, но не так легко одурачить Чарльза. Порой она видела, как его лоб прорезают морщины, словно от страха.

— Любовь моя, — сказал Чарльз, — вызов.

— Ко двору?

— Генрих везет Анну в Кале. Он хочет получить одобрение Франциска на свой брак.

— И он просит нас поехать?

— Он считает, что нам необходимо быть с ним.

Она закрыла глаза. Как она выдержит переправу, маскарады, пиры? У нее закружилась голова от одной мысли.

— Я не поеду, — сказала она.

Чарльз взял ее за плечи.

— Ты меня не обманешь, дорогая моя, — сказал он. — Ты больна.

— Я вполне здорова, Чарльз. Просто я старею.

— Подумай, насколько я старше!

— Но ты как бог, Чарльз. Ты бессмертен.

— Не говори так, будто я должен жить без тебя.

Она прижалась к нему, чтобы он не видел слез в ее глазах.

— Я не поеду ко двору, Чарльз. Я не стану уступать первенство наложнице Генриха. Да если я поеду, то выкажу ей всю свою ненависть. Говорят, он исполняет любое ее желание. Ты не должен делать ее своим врагом.

— Мария, — сказал он, — я извинюсь за тебя перед Генрихом. А пока меня не будет, ты должна побыть больной. Ты должна показаться врачам.

Она кивнула. Она знала, что больше не сможет притворяться.

Жаркое июньское солнце заливало розарий Уэсторпа, и, сидя у пруда и наблюдая за рыбами, Мария слышала крики играющих детей.

«Какое счастье я познала, — думала она, — здесь, в этом доме… в этом саду. Дети уже растут. Они не будут нуждаться во мне, как раньше. А Чарльз? Где он сейчас? На пути в Кале? Оказывает почтение Наложнице? О, Чарльз, будь осторожен».

Он будет осторожен ради нее… как и она ради него. Он научился любить так, как любила она, и этот сад, этот дом были окружены их любовью.

Храни их всех Господь, — молилась она. — А если скорбь по мне принесет им печаль, научи их не скорбеть.

Она закрыла глаза, и когда дети вбежали в сад, они подумали, что она спит.

Чарльз вошел в опочивальню. Она лежала в постели.

— Чарльз, — прошептала она.

Он опустился на колени у кровати.

— Любимая моя.

— Так ты вернулся?..

— Как только услышал, что я тебе нужен.

— Ты был мне нужен, не так ли? О, как же ты был мне нужен!

— Мария…

— О, Чарльз, ты плачешь.

— Останься, Мария. Не покидай меня. Мы не можем быть порознь… ты и я. Ты всегда так говорила.

— Этому суждено было случиться, Чарльз. Позаботься о моих малютках.

— Ты не можешь нас оставить.

Она покачала головой и улыбнулась ему.

— Чарльз, ты помнишь часовню в Клюни?

— Я буду помнить это, пока жив.

— Помнишь, как я сказала тебе, что мы ни о чем не пожалеем… пока мы живы?

— Помню.

— Чарльз, поцелуй меня… в последний раз, поцелуй меня.

Он поцеловал ее.

— Я ни о чем не жалею, любовь моя, — сказала она.

Он выпрямился и, не веря своим глазам, смотрел на нее сверху вниз. Он не мог поверить, что полная жизни, прекрасная Мария Тюдор покинула его навсегда.