Шли годы, и любовь между Марией и ее мужем крепла. Она всегда верила, что их брак будет идеальным; он был слишком циничен, чтобы разделять эту точку зрения, но она отучила его от цинизма, и он принял ее веру вместо своей.

Сначала он был слегка удивлен, а теперь принял свое счастье как естественное состояние.

Она отличалась от других женщин, она была единственной в своем роде. Все дело было в ее способности быть счастливой и в ее гениальном умении выбирать из жизни те дары, что могли принести ей истинное довольство.

Родилась маленькая Элеонора. Еще одна дочь. Но казалось, Мария и хотела дочь. И, как она однажды сказала Чарльзу, то, что им время от времени приходилось показываться при дворе, лишь усиливало их радость от тихой жизни в деревне.

Редко когда хозяев поместья любили так, как любили их. Это было странно, часто говорил Чарльз: королева, которая мечтала стать простой сельской леди; герцог и герцогиня, которые стремились удалиться от двора, а не пробиваться к нему.

Он наблюдал за ней, когда в Англию приезжал Карл Кастильский. Пожалуй, это был один из самых приятных для нее визитов ко двору. Тогда она казалась той юной Марией, что любила танцевать и выставлять напоказ свое очарование. Карл Кастильский был с ней обручен, но предпочел другую партию, и как же она наслаждалась возможностью показать ему, что он упустил! Она задалась целью очаровать его — и преуспела. Бедный Карл Кастильский смотрел на нее с открытым ртом, искал любой возможности оказаться рядом и был явно в ярости на тех, кто советовал ему не жениться на ней.

Генрих забавлялся, глядя на сестру. Он смеялся с друзьями, видя, как бедный юный принц Кастильский очарован девушкой, которая когда-то показалась ему недостаточно хорошей партией.

— Клянусь Богом, — говорил Генрих, — где Мария, там и потеха. Ей следует бывать при дворе почаще.

Позже они сопровождали Генриха во Францию на его пышную встречу с Франциском. И Франциск, чей взгляд следовал за сияющей женщиной, пришедшей на смену той прекрасной девушке, что он знал, сожалел не меньше, чем принц Карл.

Как и говорил король — где Мария, там и веселье.

— Вам следует чаще бывать при дворе, — постоянно повторял он.

— Ваше высочество, — отвечал Чарльз, — с тех пор как я женился на вашей сестре, я стал бедняком. Я не могу позволить себе жить при дворе, и мы с женой вынуждены время от времени удаляться в деревню, где жизнь обходится дешевле всего.

Генрих хмуро посмотрел на зятя. Если тот думал, что ему простят долги, он ошибался.

Но позже он посовещался с Уолси и однажды вызвал Марию и Чарльза к себе. И когда он их приветствовал, его голубые глаза сияли от удовольствия.

— Мне горько видеть, что вы двое так бедны, что вынуждены время от времени нас покидать, — сказал он. — Но не думайте, что я прощу вам ваши долги. Я был с вами снисходителен, но не подобает моим подданным ослушиваться меня и быть прощенными.

Мария улыбнулась брату.

— Нет, Генрих, мы не просим простить нам долги. Мы готовы их выплатить.

— Значит, вы признаете, что это ваши долги.

Мария скромно улыбнулась.

— Я заставила Чарльза жениться на мне, и ты счел, что мы поступили, не думая о нашем долге перед тобой. Поэтому ты наложил на нас штрафы, которые и сделали нас бедными. Ты был добр к нам, брат. Ты мог бы отправить нас в Тауэр. Так что мы не жалуемся, хотя и вынуждены время от времени удаляться в деревню.

— Я скучаю по вам, когда вас нет, — сказал Генрих. — Но долгов я вам все равно не прощу.

— Совершенно справедливо и правильно, — согласилась Мария.

Вскоре он их отпустил, и, когда они уходили, сунул в руку Чарльзу какие-то документы.

— Взгляни на них и скажи мне свое мнение, — сказал он.

Чарльз, удивленный, склонил голову, и Генрих махнул им, чтобы уходили. Когда они оказались в своих покоях, Чарльз развернул документы, а Мария наблюдала за ним.

— Что это? — спросила Мария.

Чарльз уставился на бумаги.

— У Бекингема были поместья в Суффолке, — пробормотал он.

— Бекингем! — Лицо Марии застыло в ужасе. Она думала о герцоге Бекингеме, чьи притязания на не меньшую королевскую кровь, чем у самого короля, разгневали Генриха. Бедному Бекингему, одному из ведущих вельмож страны, не повезло или не хватило ума оскорбить Уолси. В результате его отправили в Тауэр под суд равных ему пэров, которые не посмели ослушаться короля, и гордого герцога вывели на Тауэр-Хилл, где его голова была отделена от тела.

Мария содрогнулась при мысли о Бекингеме, потому что его смерть была символична. Приказав казнить его, Генрих показал себя истинным королем, которого подданные должны бояться.

— Да, — говорил Чарльз, — твой брат отдает нам поместья в Суффолке, которые принадлежали Бекингему. Ты понимаешь?

Мария кивнула.

— Мы были слишком бедны, чтобы оставаться при дворе, а он желает, чтобы мы бывали там чаще. Мы больше не можем ссылаться на нашу бедность, Чарльз.

Она вдруг рассмеялась, но это был не прежний ее счастливый смех. В нем слышалась горечь.

— Так что теперь мы богаты, хотя предпочли бы быть бедными.

Она обвила его руками и крепко прижала к себе. В тот день ею овладели мрачные фантазии: ей чудилось, будто топор, сразивший Бекингема, отбрасывает тень на голову Чарльза.

Ибо, сказала она себе, всякий, кто живет рядом с королем, живет в этой тени.

Покой покинул Уэсторп, как и предвидела Мария, когда Генрих подарил им поместья в Суффолке. Оправдания бедностью больше не было. Двум людям столь высокого положения было бесполезно ссылаться на потребность в уединении. Генрих хотел видеть их подле себя, и подле себя они и должны были быть.

Всегда было грустно оставлять детей, и одним из кошмаров Марии был сон, в котором она едет из Уэсторпа в Лондон, оглядываясь и махая рукой на прощание детям. Они смотрят ей вслед, их личики сморщились в попытке сдержать слезы, которые прольются, как только родители скроются из виду.

Любовь была величайшим приключением, которое могла предложить жизнь, но любить означало страдать.

В то время ее тревога была особенно сильна, потому что Англия воевала с Францией, и Генрих решил, что мастерство и опыт герцога Суффолка могут послужить на пользу Англии. Генрих не желал вести свои войска во Францию, а потому почтит своего друга Суффолка, позволив ему отправиться вместо него.

Мария и сейчас помнила тот миг, когда Генрих объявил о своем решении, как он сиял, глядя на них обоих — свою дорогую сестру и своего великого друга, которого он так любил удостаивать чести.

Ожидалось, что, услышав эту новость, они падут на колени и возблагодарят его. Как мало он понимал! Как невозможно было что-либо объяснить! Мария пыталась.

— Генрих, — сказала она, — я из тех женщин, что любят, когда муж рядом.

Генрих нежно улыбнулся ей.

— Я хорошо тебя знаю, — сказал он. — Ты решила, что выйдешь за Суффолка, и никто другой тебе не был нужен. И ты по-прежнему его любишь, что меня радует. Испытывая великое уважение к брачным узам, я не люблю неверных жен и мужей. И поскольку твои интересы мне небезразличны, я даю этому твоему мужчине возможность снискать великие почести. Пусть он совершает для меня завоевания во Франции, и ты увидишь, как я готов его вознаградить.

Невозможно было сказать, что они не желают великих почестей, а хотят лишь быть вместе. Это оскорбило бы Генриха, ибо, когда он дарил, то ожидал величайшей признательности, а оскорблять Генриха становилось все опаснее.

Итак, Чарльз отправился за море, и Мария впала в такое уныние, что, будучи нездорова и тоскуя по деревенской тиши и обществу детей, в конце концов добилась от Генриха разрешения покинуть двор.

Но даже в Уэсторпе ее тревога не утихала. Каждый день она проводила на башне, высматривая гонца из Лондона, ибо приказала немедленно доставлять ей любые вести.

Дети постоянно спрашивали, когда вернется их отец, и было грустно объяснять им, что он в чужой стране и воюет на королевской войне.

— Скоро он приедет, — обещала она им. И часто они прибегали к ней с вопросом: «Он приедет сегодня?».

Пришли вести, что он со своими людьми захватил несколько замков и что король в восторге от его успехов. Но потом известий долго не было, а приближалась зима.

Однажды в туманный день, когда она была с детьми, до нее донеслись звуки прибытия гостей. Она не смогла подавить ликования, потому что постоянно надеялась, что однажды Чарльз неожиданно приедет в Уэсторп, хотя он и назвал бы это ее безудержным оптимизмом: было маловероятно, что, вернись армия в Англию, она не получила бы об этом известий раньше, чем Чарльз успел бы до нее добраться.

Это был гонец из Лондона, и по его лицу она поняла, что новости недобрые. Она отослала детей в детскую, прежде чем потребовать доложить ей.

Вести были тревожными. Войска были распущены, герцог Суффолк находился в Кале, а среди депеш, отправленных им королю, было письмо, которое, как он приказал, следовало немедленно доставить его жене.

«Дражайшая моя жена, — писал он. — Пишу тебе, находясь в отчаянном положении. Наша позиция была невыгодной, а погода такова, что оставаться в лагере было бы губительно. Я просил у короля разрешения распустить армию, но не получил ответа на свою просьбу и был вынужден действовать без этого разрешения. Я распустил армию и двинулся домой, когда меня настиг приказ удерживать войско и оставаться на месте. Как ты понимаешь, исполнить это было невозможно, и я очень боюсь, что навлек на себя неудовольствие твоего венценосного брата, выказав неповиновение его приказам. Ты прекрасно знаешь, что случилось с Дорсетом. Теперь я оказался в схожем положении. Посему я отправился в Кале, ибо чувствую, что возвращение в Англию подвергнет меня опасности…»

Мария уронила письмо.

Она вспомнила Дорсета, вернувшегося в Англию после похода, больного, неспособного сойти на берег. Она вспомнила ярость брата и то, как тот едва не лишился жизни.

Теперь она боялась, что ненависть Генриха обратится против Чарльза. С тех пор как Дорсет потерпел неудачу за границей, Генрих изменился. Он стал лучше осознавать свою власть, и это осознание пробудило в нем скрытую жестокость. В былые дни она никогда не боялась брата, теперь же… отчаянно боялась за Чарльза.

Девочки и их брат прибежали к ней. Они сбежали из детской, почувствовав, что должно случиться нечто важное. Маленькая Элеонора, ковыляя, вбежала следом и ухватилась за ее юбки.

Она сунула письмо за вырез платья и подхватила малышку на руки, а остальные окружили ее.

Заговорила Анна.

— Мой отец возвращается? — спросила она.

— Да, — твердо ответила Мария. — Со временем вернется… но не сейчас.

— Когда… когда?.. — закричали они все разом, и она попыталась им улыбнуться.

— Как можно скорее, — ответила она. А затем добавила: — Сначала я должна поехать к вашему дяде.

— К дяде королю? — спросил Генрих.

— Да, — сказала Мария. — И когда я вернусь, надеюсь привезти вам вести об отце.

— Не уезжай, — сказала маленькая Фрэнсис, хватаясь за юбку матери.

— Не бойся, малышка, — успокоила ее Мария. — Я скоро вернусь… с вашим отцом.

Генрих хмуро посмотрел на сестру.

— Так ты сочла нужным нас навестить.

— Мне бы хотелось, Генрих, чтобы ты хоть изредка навещал нас.

— У меня государственные дела, а те, на кого я должен полагаться, не всегда служат мне хорошо.

— Ни один король не был благословлен более верными слугами. Если бы они могли, то приказали бы и самой погоде служить ему.

— Я так и думал. Ты приехала поговорить со мной об этом своем муже.

— Который твой верный друг и слуга, Генрих.

— Что-то не похоже, мадам.

— Это потому, что ты не желаешь быть благоразумным.

Его глаза сузились, он нахмурился еще сильнее.

— Молю тебя, сестра, не привози ко двору свои деревенские замашки.

Она рассмеялась и, подойдя к нему, смело обвила его шею руками и поцеловала в щеку.

— Никакие твои хмурые взгляды и резкие слова не сделают тебя никем иным, как моим старшим братом, которого я обожала с младенчества.

Смягчить его было легко. Она снова стала его маленькой сестренкой.

— Я всегда был к тебе слишком снисходителен.

— А как же иначе по отношению к той, что так тебя почитала?

— Похоже, ты собираешься просить о какой-то милости, сестра.

— А ты, будучи мудрейшим человеком в христианском мире, знаешь, о какой.

— Мне не нравится, когда моим приказам не повинуются.

— Но, Генрих, твои приказы были бы исполнены, если бы он их получил.

— Он не стал дожидаться, пока их получит. Он выставил меня дураком в глазах Франциска.

— О нет, Генрих. Ты никогда не можешь выглядеть дураком. Дорогой брат, люди не хотели оставаться. Погода, условия — все было слишком плохо.

— Значит, он тебе жаловался. А теперь отсиживается в Кале, боится вернуться домой, пока его жена не упросит меня его простить. Клянусь Богом, сестра, тебе следовало выйти замуж за мужчину, а не за труса.

Лицо Марии вспыхнуло, и в этот миг она стала поразительно похожа на брата.

— Я вышла замуж за лучшего мужчину в Англии… — Она лукаво добавила: — Кроме одного.

Но Генрих не уловил иронии.

— Так он теперь отсиживается в Кале, а?

— Ожидает твоего приглашения вернуться.

— Хорошенькое дело, когда мои полководцы берут на себя смелость распускать мои армии.

— Генрих, ты воевал во Франции. Ты знаешь, как там бывает трудно…

Он нахмурился; он думал о своих заморских походах, когда его одурачили хитроумный Фердинанд и император Максимилиан.

— Так что, — поспешно продолжала Мария, — ты поймешь, почему Чарльзу пришлось принять это решение без твоей помощи. Он принял его слишком рано, как мы теперь знаем, но сделал это, потому что считал, что так лучше всего послужит тебе.

— И что ты хочешь, чтобы я сказал?

— Я хочу, чтобы ты велел мне написать ему… чтобы он вернулся домой. Ты же знаешь, как ты любишь сражаться с ним на турнирах больше, чем с кем-либо другим.

Это была правда. Он и впрямь скучал по Суффолку.

— Ты всегда умела меня умаслить, ведьма, — сказал он.

Больше она ждать не стала. Снова ее руки обвились вокруг его шеи, и снова она его поцеловала; и, делая это, она гадала, долго ли еще ей удастся выманивать у этого своего брата все, чего она захочет.

Генрих несколько охладел к рыцарским турнирам. Он часто запирался со своими министрами; его легко было вывести из себя, и, когда он бывал в определенном настроении, даже его собаки это чувствовали и держались поодаль. Мудрые придворные поступали так же.

Мария и Чарльз оставались в деревне и были рады, что их не вызывают ко двору. Мария решила, что перемена в Генрихе объясняется тем, что он становится старше и, естественно, утратил вкус к мальчишеским забавам.

Однажды пришел вызов ко двору. Генрих желал почтить своего юного племянника и тезку, пожаловав ему титул графа Линкольна.

Мария встревожилась, услышав это, и позвала Чарльза прогуляться с ней наедине в садах Уэсторпа, чтобы обсудить новое событие.

— Ему девять лет, — сказал Чарльз, — а потому пора бы ему получить какую-нибудь почесть. Нам следует радоваться, что твой брат о нем помнит.

— Меня не радует интерес Генриха к мальчику, — ответила Мария. — Он захочет, чтобы его воспитывали при дворе, а это значит, что мы его потеряем. Возможно, было ошибкой называть его Генрихом.

— Но, Мария, нам не следует огорчаться из-за того, что король оказывает честь нашему сыну.

— Я начинаю бояться Генриха.

— Ты слишком боишься за своих детей, любовь моя.

— Я бы хотела уберечь вас всех в Уэсторпе. Понимаешь, теперь так легко обидеть Генриха, а когда он обижен, никогда не знаешь, что он сделает. Я уверена, он что-то замышляет, и это его изменило.

— Пусть замышляет, — улыбнулся Чарльз. — А нам сейчас следует позвать мальчика и подготовить его к тому, что его ждет.

Юный Генрих был в восторге от перспективы поехать ко двору, а девочки завидовали. Когда процессия выехала из Уэсторпа в Лондон, мальчик ехал рядом с отцом, и они весело болтали о том, что его ждет впереди. Мария, глядя на них, радовалась их здоровью и бодрости, но сама эта радость пугала ее.

Ее страхи не рассеялись и по прибытии в Гринвич, ибо там она обнаружила, что честь, оказанная ее маленькому сыну, была не главной причиной устроенных пышных торжеств.

Генрих Брэндон был лишь одним из мальчиков, удостоенных почестей в этот день; решался вопрос куда большей важности. Генриху Фицрою, сыну короля от Элизабет Блаунт, должен был быть пожалован королевский титул герцога Ричмонда, и Мария слишком хорошо понимала, что это значит.

Король, отчаявшись получить законного сына, решил признать своего незаконнорожденного. Означало ли это, что он готов сделать Генриха Фицроя наследником престола?

Должны были состояться пиры, балы и маскарады в честь возвышения этого мальчика, который, как король желал дать понять своему народу, был очень дорог его сердцу.

Это было понятно, думала Мария, но что ей казалось чудовищно жестоким, так это то, что Екатерине было приказано присутствовать на этих торжествах. Что она должна была чувствовать, видя, как чествуют бастарда ее мужа, а ее саму, неспособную подарить ему сына, заставляют оказывать ему почести? Куда делся сентиментальный Генрих ее детства? — думала Мария. Он определенно изменился.

Бедная Екатерина, какая судьба ее в итоге ждет?

Какая, гадала Мария, может быть судьба у любого из нас, кто перестанет ему нравиться, — как перестала она?

Они выехали на арену — два гиганта, самые высокие мужчины при дворе. Мария сидела под балдахином, на котором был вышит ее собственный символ, ноготки, вместе с золотыми лилиями Франции. Рядом с ней была Екатерина, на ее балдахине — эмблема граната. Бедная, печальная Екатерина, какая ирония, что ее эмблемой был арабский знак плодородия!

Но сейчас Мария не думала о своей печальной невестке, ибо Чарльз и Генрих были чемпионами, и настало время им сойтись.

Она знала своего Чарльза. Он любил сражаться на турнирах и показывать свое мастерство. Каждый раз, встречаясь с противником, он испытывал искушение сделать все возможное, чтобы победить. И он мог победить с легкостью. Она знала это и трепетала.

— Как они подходят друг другу, — сказала Екатерина, выдавив улыбку на бледных губах. — Никто другой не может сравниться с королем.

— И Чарльз не должен, — прошептала Мария.

Екатерина взглянула на ее сжатые руки и поняла. В тот миг между ними возникло глубокое сочувствие; они были двумя напуганными женщинами.

Внезапно раздался крик. Екатерина и Мария одновременно вскочили со своих мест.

— Король не опустил забрало… — вскричала Екатерина.

Мария в ужасе смотрела, как Чарльз мчится на Генриха, его копье нацелено на лоб короля. А Чарльз, чей шлем мешал ему видеть, насколько уязвим король, стремительно приближался.

— Чарльз! Стой! — закричала Мария.

Толпа зрителей кричала, но Чарльз, думая, что они приветствуют короля и его самого, не понял предупреждения.

Его копье ударило в шлем Генриха, в нескольких дюймах от незащищенного лба; оно разлетелось в щепки, и только тогда Чарльз понял, как близко он был к тому, чтобы убить короля.

Екатерина обняла Марию.

— Все в порядке, — прошептала она. — Король невредим.

Генрих вошел в банкетный зал, обнимая Чарльза за плечо. Затрубили трубы; собравшиеся встали и зааплодировали.

Генрих был счастлив. Это была сцена, какую он любил: драма со счастливым концом, и он сам — герой!

Он занял свое место за столом и воскликнул:

— Этот малый сегодня чуть не убил своего короля. Он говорит мне, что больше никогда не будет сражаться против меня. Похоже, он пострадал от этого происшествия больше, чем я!

Каким он был невозмутимым, какими голубыми были его маленькие глазки, сверкающие от хорошего настроения, но готовые в любой миг вспыхнуть огнем гнева; тонкие губы улыбались, но все уже начинали понимать, что они могут скривиться во внезапной ярости.

— Нет, мой брат, — сказал он, улыбаясь Чарльзу. — Мы знаем, что, войди твое копье в эту голову, ты был бы самым несчастным человеком в Англии в этот день. Мы знаем своих друзей. И я говорю тебе, я не держу зла на своего брата, ибо вина была моя. Я так жаждал сразиться с ним, что забыл опустить забрало. Я же не мог отрубить ему за это голову, не так ли, друзья мои?

Раздались приветственные крики и смех.

Чарльз был потрясен, но не больше, чем Мария.

Глаза короля могли блестеть, пока к столу под звуки волынок несли молочного поросенка, он мог приказать спеть одну из своих песен, он мог благосклонно улыбаться собравшимся, когда они аплодировали его музыке, но в тот вечер на пиру были три очень встревоженных человека, и это были его самые близкие — его жена, его сестра и его зять.