Сельская Англия была в самом своем весеннем цвету, когда Мария и ее муж вернулись на родину. Какая радость — снова ехать по проселочным дорогам родной земли с избранником рядом.

Чарльз был идеальным возлюбленным, идеальным мужем, каким она его всегда и знала, — просто потому, что давным-давно решила, что он — единственный мужчина для нее. Он был более встревожен, чем она, особенно с тех пор, как они пересекли море. Он был полон дурных предчувствий, думая о встрече с королем.

Когда они приблизились к Лондону, она сказала:

— Чарльз, что бы теперь ни случилось, оно того стоило.

Он повернулся и улыбнулся ей. Ее безрассудство забавляло и восхищало его, хотя часто и пугало. И когда он думал о медовом месяце и неистовой страсти своей жены, он мог честно сказать, что оно того стоило и он поступил бы так снова.

— Но, — добавил он, — вкусив блаженства, я не смог бы теперь от него отказаться.

— И не откажешься, — возразила она. — Я хорошо знаю Генриха. Он хочет, чтобы мы вернулись ко двору. Он будет говорить с нами сурово, но это не следует принимать всерьез. В глубине души он ликует, что мы возвращаемся домой.

Чарльз не стал этого отрицать. Но он не мог забыть о тех вельможах, что были его врагами и которые будут готовы отравить разум короля ядом против него. Если бы Уолси не был на его стороне, он чувствовал, его почти наверняка ждала бы камера в Лондонском Тауэре.

Уолси и впрямь был его другом, и именно он предупредил герцога, как следует действовать. Король, сказал ему Уолси, крайне недоволен и сестрой, и ее мужем. Жениться без согласия короля, да еще так скоро после того, как королева овдовела, — это был безрассудный, можно сказать, предательский поступок. Уолси трепетал при мысли о гневе короля, но, зная его великую любовь к сестре, полагал, что его величество можно будет немного умилостивить, если Мария передаст ему свою французскую ренту, составлявшую около двадцати четырех тысяч фунтов. Кроме того, был еще вопрос о приданом королевы, которое Франциск обещал ей вернуть. Это было около двухсот тысяч крон. Если короля любезно попросить принять эти деньги вместе с серебром и драгоценностями королевы, он, возможно, проявит некоторую снисходительность.

Мария, услышав это, рассмеялась. Она беззаботно махнула рукой:

— Пусть забирает все мое добро. Какое мне дело? Главное, что мы вместе, Чарльз.

— Сомневаюсь, что мы сможем позволить себе жизнь при дворе.

— Полагаю, сэр, у вас есть поместья в Суффолке?

— Боюсь, после всей той роскоши, к которой ты привыкла, они покажутся тебе довольно скромными.

— Никогда я не была так несчастна, как в самой пышной роскоши, Чарльз. Если понадобится, я буду счастлива и в Суффолке. Впрочем, не думаю, что Генрих позволит нам покинуть двор. Разве он не любил всегда, чтобы мы были рядом? Ну же, когда он собирался устроить турнир, его первой мыслью было: «Где Мария? Где Суффолк?».

— Это было до того, как мы его так оскорбили.

— Глупости! Генрих обижается лишь на тех, кого не любит. А нас он любит обоих. Нас простят.

— Дорогой ценой.

— Кого волнует цена?

— Двадцать четыре тысячи фунтов? Двести тысяч крон?

— Ну полно, Чарльз, разве я этого не стою?

Он рассмеялся. Она стоила всех сокровищ Франции и Англии… да и всего мира, сказал он ей.

Теперь, пока они ехали, она вспоминала, как покидала Париж в сопровождении придворной знати. Сам Франциск провожал ее верхом, и ей показалось, что он был немного опечален расставанием.

Она заверила его, что будет скучать. «Но не так, как я по тебе», — ответил он.

— Право же, Франциск, — сказала она ему на прощание, — не будь на свете такого образца всех добродетелей, как Чарльз Брэндон, я, быть может, полюбила бы тебя.

Франциск скривился, и, когда он целовал ее на прощание в Сен-Дени, было видно, как ему не хочется ее отпускать.

Она нежно обняла Маргариту, сказав, что всегда будет с удовольствием вспоминать их дружбу.

Луиза была ласкова и не держала зла, ведь теперь она была совершенно счастлива. Ее голубые глаза сияли от восторга, и она казалась на много лет моложе — женщина, чья мечта наконец-то сбылась. Даже Клод прощалась с ней как с подругой, но, возможно, это было лишь от облегчения при расставании.

А затем — в Кале, навсегда оставляя позади этот отрезок жизни.

В Кале они пробыли несколько недель, и именно там она почувствовала страх Чарльза. Они не смели пересечь пролив, пока не получат от Генриха разрешения вернуться, и каждый день Чарльз с нетерпением ждал гонца от своего короля.

Мария же была довольна и в Кале, ведь любое место хорошо, если в нем есть Чарльз. Она не могла в полной мере разделить его тревоги, потому что была уверена, что сможет склонить Генриха на свою сторону так же легко, как склонила Франциска.

И наконец послание пришло. Генрих примет их, но к его приглашению, составленному в осторожных выражениях, прилагалось более подробное письмо от Уолси. Король недоволен; необходимо его умилостивить; чета должна прибыть в Англию не как муж и жена — им следует называть себя обрученными, а церемония бракосочетания должна состояться в Англии. Но пока что Генрих их примет.

Так они и поехали в Гринвич.

Генрих стоял, расставив ноги и сцепив руки за спиной, и изучал взглядом стоявшую перед ним пару. Глаза его были сощурены, маленький рот плотно сжат. Втайне он был рад их видеть, но пока не собирался этого показывать.

В шаге позади него, с лицом, застывшим в тревоге, стояла его жена, Екатерина. Она бы с радостью оказала им теплый прием, но не смела, пока Генрих не подаст ей знак.

Мария улыбнулась брату, но он на нее не смотрел. «Это потому, что мы еще не одни, — уверила она себя. — Когда останемся наедине, он будет совсем другим». Она взглянула на Екатерину. Бедная Екатерина! За последние месяцы она не похорошела и выглядела на свой возраст, а ведь была на несколько лет старше Генриха.

Мария опустилась на колени и поцеловала руку брата, затем выказала почтение королеве.

— Я так счастлива быть дома, — сказала она.

Рот Генриха немного смягчился, когда он взял ее за руку и повел во дворец, а Екатерина последовала за ними с Чарльзом.

— Генрих, — прошептала Мария, когда они пошли рядом, — как ты хорошо выглядишь! Ты стал еще выше. Я и забыла, какой ты поистине великолепный.

— Я слышал, король Франции высок.

— Очень высок, но худ, Генрих.

— Не люблю я худых.

— И неудивительно. Я так мечтала увидеть своего брата.

Он заметно оттаивал.

— Ты повела себя так, что я поистине потрясен.

— Дорогой мой Генрих, как можешь ты, кому никогда не приходилось покидать свой дом, свою страну, своего любимого брата, понять желание вернуться ко всему, что любишь!

— Значит, ты предпочла короля Англии королю Франции?

— Тут и сравнивать нечего.

— Я слышал, этот Франциск — ловкий малый.

— Недостаточно ловкий, чтобы раскусить мою маленькую шутку. О, Генрих, я должна рассказать тебе, как я их всех одурачила. Как можно скорее давай останемся одни: ты, Чарльз и я… и, может быть, Екатерина. Я смогу рассказать это только тогда, и ты будешь так смеяться. Ты скажешь, что я méchante… как говорил король Франции.

— Теперь ты в Англии, и мы ждем, что ты будешь говорить по-английски.

— Тогда «немного злая», Генрих.

Уголки его рта уже поползли вверх. Как же хорошо, что она дома! Как она прекрасна — даже больше, чем когда уезжала, — в своих французских нарядах и с этой своей манерой их носить. Рядом с ней бедняжка Екатерина выглядела немного блекло. Этого и следовало ожидать, полагал он. Это же девушка из рода Тюдоров, его родная сестра. Они были так похожи. Неудивительно, что она сияла и искрилась, как никто другой.

Она лукаво посмотрела на него.

— Генрих, признайся в одном.

— Ты забываешь, с кем говоришь.

— Забыть, что говорю с любимейшим братом, когда я столько месяцев почти ни о чем другом и не думала!

— Ну, что там?

— Ты так же рад видеть меня, как и я — быть здесь.

— Я недоволен… — начал Генрих, но глаза его сияли. — Что ж, — сказал он, — не стану отрицать. Мне приятно снова видеть тебя при дворе.

Она улыбалась.

«Дорогой мой Чарльз, — думала она, — все просто, как я и знала».

Генрих оглушительно расхохотался, когда услышал о фарсе, заставившем французскую королевскую семью ломать голову. На щеках его выступили слезы. Он так не смеялся с тех пор, как Мария уехала во Францию.

— Как бы я хотел видеть, как ты расхаживаешь с подкладками под юбками! Ручаюсь, этот длинноносый француз был вне себя от беспокойства.

— И его мать, и сестра. А потом они меня поймали, Генрих. Маленькая Болейн недостаточно хорошо меня укутала. Подкладка сползла…

Генрих хлопнул себя по ляжке и закатился со смеху. Екатерина смотрела на это немного чопорно; она не вполне одобряла такое грубоватое паясничанье. «Бедная Кейт! — мимолетно подумала Мария. — Она не умеет его рассмешить, как следовало бы».

— Жаль, что меня там не было, — заявил Генрих.

— О, если бы! — вздохнула его сестра. — Но теперь мы дома, и все хорошо.

— Все ли хорошо? — Генрих нахмурился, глядя на Чарльза. — Не думай, Брэндон… и ты, Мария, тоже, что можете пренебрегать моей волей и не поплатиться за это.

Мария подошла к креслу брата сзади и обвила его шею руками.

— Поплатиться? — сказала она. — Неужели ты обидишь свою сестренку, Генрих?

— Ну же, сестра, — сказал Генрих. — И не думай меня умасливать.

— Ты обещал мне, что, если я выйду за Людовика, следующего мужа я выберу сама.

— И сдержал бы, если бы ты мне доверилась. Я и так собирался отдать тебя за него, но ты должна была спросить моего согласия. А выйти замуж так поспешно было неприлично.

— Это не вина Чарльза. Это моя вина. Я настояла, Генрих.

— Тогда Чарльз еще больший дурак, чем я думал, раз позволяет силой принудить себя к браку.

— Есть разные способы принуждения, Генрих. Мы так любили друг друга. Но он не хотел тебя прогневить. Вина была моя. Я так боялась его потерять. Екатерина в ужасе, потому что я говорю правду, но мне за это не стыдно.

Генрих хмуро посмотрел на жену.

— Не стоит ужасаться тому, что женщина любит своего мужа, Кейт, — сказал он.

— Не тому, что женщина любит мужа, Генрих, а тому, что еще до свадьбы… не пристало женщине самой настаивать на браке.

Генрих вдруг рассмеялся. Он указал на Марию.

— В этой девчонке говорит кровь Тюдоров. Она знает, чего хочет, и будьте уверены — добьется своего.

— Боюсь, это правда, — согласилась Мария. — О, Генрих, довольно. Мы с Чарльзом женаты.

— Вы не венчались в Англии.

— Но ты не можешь сказать, что мы не женаты. А что, если я ношу дитя — и, скажу тебе, это вполне может быть так. Ну вот, я снова ужаснула Екатерину. Но я говорю все как есть, Екатерина. — Она подошла к Чарльзу и обняла его. Вздохнула. — Если хочешь, отправь нас в Тауэр, Генрих, но об одной милости я тебя прошу. Позволь нам делить одну камеру, ибо я не хочу расставаться с этим человеком до конца своих дней.

Глядя на них, Генрих смягчился. Они были такой красивой парой, и такая любовь была между ними. Генрих почувствовал легкую зависть. Екатерина никогда не станет ему такой женой, как Мария. Мария была женщиной страстной, и с ее возвращением он и сам словно ожил. Пусть заплатят ему огромные суммы. Этого будет достаточно.

Он вдруг рассмеялся.

— Что ж, вам придется пожениться в моем присутствии, — сказал он. — Это произойдет скоро, и мы устроим рыцарский турнир в честь этого события. Чарльз, я вызову тебя на поединок. Может, мы выедем на арену, переодевшись рыцарями из чужой страны…

Мария бросилась брату на шею.

— О, как же чудесно быть дома! — сказала она.

Генрих постоянно проводил время с сестрой и зятем. Норфолку и его сторонникам было бесполезно пытаться настроить короля против них — они были дома, и он был счастлив. Более того, он еще и нажился на их проделке, и если теперь они были не так богаты, как подобало их сану, Генриха это втайне радовало, потому что сестра будет тем более в восторге от подарков, которыми он намеревался ее осыпать.

Мария была его любимой сестрой, человеком, которого в глубине души он любил больше всех на свете; Чарльз Брэндон — его лучшим другом. На рыцарском турнире Чарльз был его достойнейшим противником, достаточно блистательным, чтобы вызвать рукоплескания зрителей, но никогда не превосходящим короля. Смех Марии звучал даже чаще, чем в детстве. Никогда прежде она не была так весела, никогда прежде не была так довольна.

Он взял их с собой и Екатерину на майские гулянья на Шутерс-Хилл, где их путь преградили люди, переодетые разбойниками, которые оказались придворными кавалерами. Они приготовили для них в лесу великолепный пикник — развлечение в духе Генриха, ставшее еще забавнее и веселее оттого, что рядом были его сестра и ее муж.

Из любви к ней он решил, что именно она должна спустить на воду новейший корабль, который он строил. Куда бы она ни приезжала, народ приветствовал ее; говорили, что она стала еще больше похожа на короля и что нет в Англии девушки прекраснее Марии Тюдор, вдовствующей королевы Франции, и мужчины красивее Генриха VIII, короля Англии.

Цветущее здоровье и сияющий дух лишь подчеркивали их природную красоту, и Генрих, веселясь на новом судне, способном вместить тысячу человек, одетый в парчу, с большим золотым свистком на шее, был радушным хозяином. А его сестра Мария в зеленом бархате, с вырезом спереди, открывавшим нижнюю юбку из янтарного атласа, с золотыми волосами, свободно рассыпанными по плечам, нарекла корабль «Дева Мария».

Это были счастливые дни. Больше не было страха перед королевским гневом.

Когда они вернулись в Гринвич после спуска корабля на воду, Мария заметила, что Чарльз задумчив, и, поскольку она была восприимчива ко всем его настроениям, поняла, что его что-то тревожит.

Как только они остались одни в своих покоях, она спросила, что его мучает.

— И не пытайся хранить от меня секреты, Чарльз, это бесполезно.

Он вздохнул.

— Вижу, что так, — ответил он и продолжил: — Теперь, когда король требует от нас таких выплат, мы гораздо беднее других при дворе. Я вот думаю, не слишком ли дорога для нас придворная жизнь.

Мария улыбнулась.

— Что ж, Чарльз, если мы не можем позволить себе жить при дворе, нам придется жить где-нибудь еще.

— Но ты — дочь короля.

— Дочь короля — во-вторых. А во-первых, я жена сельского джентльмена с поместьями в Суффолке, который не может позволить себе жить при дворе.

— А как бы тебе понравилась жизнь в деревне?

— Деревня… двор… какая мне разница? Если мы вместе, одно место устроит меня не хуже другого.

— Ты никогда не жила вдали от двора.

— Тем интереснее будет попробовать. Чарльз, я тут подумала, что, возможно, мне бы понравилась жизнь в деревне. Говорят, Суффолк очень красив.

— Боюсь, тебе там будет очень скучно.

— Я жажду тихой жизни. Я не хотела говорить тебе… пока не была уверена.

— Мария!

— Думаю, это вполне может быть так. О, Чарльз, я думала, что мое счастье полно, но когда я буду держать на руках нашего ребенка, я достигну вершины блаженства.

— Если это будет мальчик…

— Нет. — Она покачала головой. — Я не буду молиться о мальчике, Чарльз. Я думаю о бедной Екатерине, которая постоянно просит о мальчике, и меня печалят ее разочарования. Если у меня родится девочка, я буду совершенно счастлива. Твой и мой, Чарльз, — вот все, чего я прошу от ребенка.

Он взял ее лицо в ладони.

— Ты необыкновенная женщина, — сказал он.

— Я влюбленная женщина. Разве в этом есть что-то необыкновенное?

Они сидели на подоконнике, он обнимал ее, и они говорили о будущем. Возможно, предложил он, когда она будет уверена, им стоит удалиться в деревню, где они смогут жить без больших затрат в его поместье Уэсторп. Там она будет хозяйкой усадьбы, и люди ее полюбят.

— Я бы хотела, чтобы ребенок вырос там, — задумчиво произнесла она.

— Что скажет Генрих?

— Я скажу брату, что мы не можем позволить себе жить при дворе. Он поймет почему.

— Нам повезло, что мы избежали его гнева. Когда я думаю о том, что мы сделали… меня до сих пор бросает в дрожь.

— Разве я не говорила тебе, что все будет хорошо? Я знаю Генриха. Мы будем часто его видеть. Он будет настаивать, чтобы мы приезжали ко двору, так что мы не будем совсем отрезаны от мира. Я не удивлюсь, если он сам приедет в Уэсторп нас навестить.

— Принимать двор будет накладно.

— Не бойся, Чарльз. Я дам Генриху понять, как мы бедны. И еще я хочу тебя кое о чем спросить, Чарльз. У тебя есть две дочери.

— Да, Анна и Мария.

— Они должны жить со своим отцом.

Он удивленно посмотрел на нее.

— Теперь я их мать, — продолжала она. — Должно быть, я и вправду беременна, раз у меня такое сильное желание иметь большую семью. Да, Чарльз, я хочу уехать от двора. Я устала от всех этих маскарадов и балов. Я больше никогда не хочу наряжаться ни египтянкой, ни гречанкой. Я больше никогда не хочу стоять в бальном зале, слушая изумленные вздохи, когда мы сбрасываем маски. Я устала от лести и обмана. Я хочу жить в деревне, хочу навещать бедных, больных и несчастных. Я хочу заставить их смеяться и показать им, что мир — прекрасное место. Вот чего я хочу, Чарльз, — быть с тобой и видеть, как вокруг меня растет моя большая семья. О чем ты думаешь? У тебя такой серьезный вид.

— Я думал о том, что ты женщина, которая всегда добивалась желаемого.

Она рассмеялась.

— Вот это и есть хорошая жизнь, — сказала она.

— И мы в самом расцвете сил, чтобы ею наслаждаться.

— Что ж, Чарльз, я всегда буду в расцвете сил, пока ты рядом и любишь меня.

Затем она обняла его и, смеясь, заговорила о ребенке, которого, она была уверена, скоро будет держать на руках. В своем счастье она не сомневалась; единственное, в чем она не была уверена, — это пол ребенка, но это было ей безразлично.

— Твои мысли забегают слишком далеко, — сказал ей Чарльз. — Ты даже не уверена, что беременна.

— А если нет, то скоро непременно буду, — парировала она. — И когда я уеду в деревню, я хочу, чтобы все мои дети были там. Твои две девочки и мой собственный малыш. Большая семья, согласись, учитывая, что я замужем всего два месяца.

— Ты всегда всё делаешь с размахом.

— И девочки приедут в Уэсторп?

— Если ты этого хочешь.

Он рассказал ей, как спас из реки девочку и теперь воспитывает ее вместе со своими дочерьми. Она слушала, и глаза ее сияли.

— Значит, у меня уже три дочери. Как бы мне хотелось, чтобы и мой малыш поскорее родился.

Жить рядом с ней и не заразиться ее жаждой жизни, ее жизнелюбием было невозможно.