Что произошло тогда, когда он загнал все пять пуль в Керима, Порфирий не понимал до сих пор. Когда тело лавочника перестало дергаться, охотник потерял последнюю волю к жизни. Он только что, своими собственными руками лишил себя последнего шанса. И не только себя.

Он устало сел на табурет у печи, на котором до этого сидел татарин, и стал ждать, когда тот оживет. Мыслей не было – он как будто провалился в небытие. Минут через десять Порфирий очнулся. Керим лежал в том же положении, как упал. На животе, лицом вниз. Кровь в луже на полу, уже начала застывать по краям. Не веря себе, охотник упал на колени, и силой перевернул тело. Никакого сопротивления. Обычный мертвый человек. Порфирий в прострации, несколько раз поднял и опустил мертвую руку. Она безвольно падала с характерным шлепком, словно обычный кусок мяса.

«Что это? – он тупо глядел на труп и не мог ничего сообразить. – Он умер? Просто умер?» Порфирий схватил мертвого за грудки и начал исступленно трясти.

– Ты! Ты! Ты! – повторял он. Словно его заклинило. Он начал сам поднимать тело и пробовать его усадить. – Вставай, демон! Оживай, тварь!

Он словно обезумел. Вдруг, он бросил труп, вскочил и дико стал смотреть на свои руки. Словно они виноваты в том, что сейчас происходит.

– Да, что же это такое? – бормотал он. – Привидилось? Я с ума сошел? Просто так убил людей? Анечка!

Порфирий метнулся в сени и сразу за дверью наткнулся на детскую фигурку. Он схватил девочку и закричал:

– Анечка! Ты жива? Ты в порядке?

– Да, – негромко ответила та.

– Господи! Слава тебе господи!

С девочкой на руках он бросился в избу. Поставил дочку возле стола и повернул к свету. И снова упал на колени. Нет, бог не простил его – глаза девочки хоть и потеряли немного ту яркую, светящуюся белизну, но остались нечеловеческими. Он потянулся руками к лицу девочки, словно желая прикрыть эти страшные глаза, но на полпути опустил руку. Апатия снова вернулась к нему. Все зря. Ничего сделать нельзя. Он поднялся и опять уселся на табурет у печки.

Девочка даже не шелохнулась. Так и стояла, как он поставил.

– Доча, это ты? – ему все-таки не хотелось верить.

– Да, я.

Однако в этот раз даже родной, настоящий голос Анечки, не обманул охотника. Он собрался с силами и спросил:

– А ты, дьявол, ты тоже здесь?

– Да.

Голос девочки не дрогнул и не изменился. Такой же родной голос Анечки. Порфирий горько усмехнулся:

– И что мне с тобой теперь делать?

– Ничего не надо делать, – серьезно ответила девочка. – Мы теперь всегда будем такие.

– Кто мы? – быстро переспросил охотник.

– Я и все остальные тела.

– Что?! Какие тела?

– Леша, Иван, Сережа, тетя Валя, Гриша, дядя Григорий…

Так же спокойно начала перечислять дочка.

– Стой! – закричал Порфирий: – Вы что – теперь все? У всей деревни души забрали?

– Можно сказать и так, – согласилась девочка. И тут же добавила: – Папа, ты не о том думаешь. Тебе надо просто согласиться и принять. Тогда все сразу станет хорошо. И ты все поймешь.

«Вот оно! – озарило Порфирия. – Ничего никуда не исчезло. Главный демон ушел, но передал свое дело подручным. И что мне теперь делать?» О том, чтобы согласиться и добровольно продать душу, теперь речи не было. Он был готов отдать её только за душу дочки. Только если бы она снова стала собой. Но лукавый обманул. Ушел и ничего не сделал. Так, что ничего не будет. Это он решил твердо. И он уже даже придумал, как уйдет. Сделает так, чтобы даже после смерти дьявол не смог попользоваться его телом.

– Доча, а ты помнишь, как мы жили до этого, ты я и мама?

– Да, помню.

– Тебе было лучше, чем сейчас?

– Не знаю. Было по-другому.

Он сидел, смотрел на свою кровиночку, ставшую вмиг чужой, и понемногу приходил в себя. Приступ самого жестокого отчаяния миновал, и деятельная натура охотника брала свое. Раз уж нельзя ничего вернуть назад, надо в настоящем сделать так, чтобы хоть немного облегчить участь односельчан. Ведь это по его вине они угодили во все это. Что ж, тогда надо хотя бы немного понимать, что здесь происходит. Ведь все истории о подобном – о дьяволе и загубленных душах, звучали совсем не так. Там было все и страшнее и проще. Он снова взглянул на дочку. «Расскажет она мне, что-нибудь или нет?»

– Почему нужен именно я? Чем я отличаюсь от других?

Но по этому вопросу ничего не прояснилось.

– Я не знаю, – безмятежно ответила Аня.

Ну, что же, он ожидал этого. Но и ладно, какая разница почему? Больше о себе спрашивать он не будет. Его и так бог выделил, он до сих пор своей волей владеет. И может делать что-то сам, без приказа дьявола.

– Садись, Аня. Или теперь тебя зовут по-другому?

– Аня.

Девочка послушно уселась на второй табурет. Печь уже прогорала, а из заткнутого подушкой окна, ощутимо несло холодом. Порфирий встал, собрал оставшиеся у печи поленья и забросил в топку. Лиственные сухие дрова, попав на россыпь углей сразу затрещали. Тепло из печи, навело его на мысль.

– А вы замерзнуть можете? Ну, в смысле ты? Ты можешь замерзнуть?

– Да. Тело может замерзнуть.

Охотник сморщился. То, как сейчас Аня говорила, совсем отличалось от её быстрого веселого говорка раньше. И слова совсем другие. «Тело может замерзнуть. Кто так говорит? Только какой-нибудь ученый человек в Петербурге. Ясно, что говорит не она. Ну и ладно, главное не скрыла правду».

– А те, – он замялся, подыскивая нужное слово, потом решил, что нечего смягчать, перед ней совсем не ребенок. – Те, которых я убил, мертвецы, они могут замерзнуть?

– Да. В тех телах процесс жизнедеятельности нарушен. Они скоро совсем замерзнут.

«Процесс жизнедеятельности! Такие слова, наверное, даже наш командир полка не знал. А он-то точно ученый был».

Они отошли совсем недалеко, когда Аня уперлась. Тогда Порфирий еще не понял, что это прозвучал последний удар колокола – прощальный набат по его планам, да и по всей жизни. Дочка очень не хотела уходить из деревни. Она плакала, даже впадала в истерику. Однако они никак не могли объяснить, почему они так боятся. Ни девочка, ни тот, кто в нее вселился. Порфирий всего за пару часов начал разбираться, когда дочка становилась собой, а когда она полностью переходила под власть демона. Конечно, даже в тот момент, когда Аня разговаривала и мыслила, как ребенок, в ней все равно чувствовалось нечто чуждое. Но иногда она полностью становилась чужой и тогда в её речи звучали странные, заумные слова. Такие в деревне употреблял только Василий. Тот, кого дьявол заманил первым.

Сейчас, после долгих раздумий, Порфирий уже не сомневался, что Васька не просто так нашел тот проклятый самородок. Его явно подсунул нечистый. На погибель роду человеческому. Все было почти так, как рассказывали двое расстриг, пробиравшиеся прошлым летом по реке. Они шли в самую глушь, туда, где даже тунгусы не живут. Рассказывали: там есть старинный скит, и только там можно спастись. Они обещали пришествие Антихриста. И вот он, первый его вестник. Проклятое золото.

Мысль о том, чтобы уйти туда появилась у него не сразу. Когда охотник первый раз подумал о пришествии Антихриста, он вспомнил и тех странников. Потом, когда он подумывал о том, чтобы увести дочку из этого проклятого места, он начал перебирать места, куда можно уйти.

После того, как Керим неожиданно умер навсегда, без всякого посмертного оживления, Порфирий растерялся. Он уже приготовился сам умереть, а тут…

Для того, чтобы его тело не стало после смерти вместилищем нечисти, он кое-что придумал. Охотник хотел сначала устроить пожар в избе, и когда она уже хорошо разгорится, тогда и покончить с собой. Все те, у кого тело стало по-настоящему мертвым, двигались очень медленно. Так, как Василий или Глафира. Поэтому он не сомневался, что успеет сгореть, прежде чем его тело выберется из пламени. «Может, огонь еще и очистит от скверны хоть немного».

Но все изменил разговор с дочерью и с тем, кто владел её душой. Как только Порфирий заметил, что сквозь чужую тварь иногда пробивается образ Анечки, он сразу перестал думать о том, чтобы умереть. Его мысли пошли в новом направлении: «А что если увезти дочку отсюда? Туда, где нет демонов, где нечистая не имеет силы? Это наверняка должно быть что-то типа святой церкви. Ведь если дьявол сегодня вселился в людей, значит, это уже где-то было. Не может же быть, чтобы это произошло в первый раз. Раз было, и раз мир до сих пор существует, значит, дьявола одолели. Наверняка, какие-нибудь святые люди. Должны же они и сейчас существовать».

Эта мысль захватила его. Но он четко понимал, что нельзя идти в жилуху, к людям. Наверняка, там будет только хуже. Он своими глазами видел, как демон вселялся в другого человека всего лишь при одном касании. Тут он и вспомнил про тех странников-богомольцев, и про их рассказы. Про скит со святым старцем. Это было то, что надо. Словно специально для его случая.

И тут он опять совершил страшный грех. Конечно, понял он это уже потом, когда вернулся. И вспоминал теперь об этом, встречаясь с глазами бывших односельчан. Если бы он тогда поступил по-другому…

Все получалось, так, словно это было предопределено: продукты, и вещи в дорогу уже уложены; патроны, и оружие он приготовил; и даже деньги, припрятанные на всякий случай, тоже уже упакованы и спрятаны. Хотя на помощь денег в тайге он не рассчитывал, но выбрасывать не стал. Не большой груз, плеч не оттянут. И он уверил себя, что бог, наконец, повернул к нему свое лицо. Благословляет его.

Первой ласточкой, говорящей, что это не совсем так, стало то, что уехать на санях, им не удастся. Обе его ездовые лошади пали. Непонятно почему: ни следов раны, ни следов болезни он не нашел. Тогда, наплевав на все правила и обычаи, он побежал по деревне. Деньги есть, куплю любую лошадь. Лучше бы он тогда не бегал. Не видел бы этого. Он обошел всех трех хозяев, имеющих справных лошадей. Он точно знал, что эти мужики не ушли в тайгу на свои охотничьи участки.

Но лошади оказались мертвы и у них. Впрочем, как и вся остальная живность в деревне. Собаки, кошки и даже куры. И это оказалось не самое страшное. Куда страшнее оказалось то, что произошло с их хозяевами. Все мужики, к которым он заходил, чтобы договориться, оказались точно такими же, как и его дочь. И не только мужики, но и бабы и дети. Дьявол забрал души у всех. Все смотрели на него страшными белыми бельмами. Впервые до Порфирия стала доходить страшная правда. Та, которую пыталась донести до него дочь: Из всех жителей деревни, лишь у него, дьявол не забрал душу.

Чтобы убедиться в этом, Порфирий заглянул еще к нескольким односельчанам. Самым гнетущим оказалось то, что все они, завидев его, начинали уговаривать – не противиться, а сдаться. Принять то, что ему предлагают. То есть говорили все то же самое, что говорила Анечка. Словно во всех головах, жили одни и те же мысли. «Человек удивительная тварь, – думал Порфирий после этих визитов. – Привыкает ко всему. Даже к демонам в обличье односельчан». Сейчас, когда они не бросались на него, и не пытались сделать какую-нибудь пакость, они уже не вызывали у него такой страх, как раньше. Брезгливость – да. Даже омерзение. Он всеми силами старался, чтобы не один из соседей не прикоснулся к нему. Но ужаса, как тогда, когда все это началось, уже не было. И еще его поразило, что соседи стали друг другу словно чужими. Родители не переживали за детей, а те, совсем не ценили родителей. Он видел, как сын Боровиковых, парень тринадцати или четырнадцати лет, бесцеремонно оттолкнул мать, которая мешала ему пройти. Толчок был настолько силен, что женщина упала. Сам отец Бровиковых, Иван, сидел за столом. Он повернул голову, посмотрел страшными пустыми глазами на барахтающуюся на полу женщину, и равнодушно отвернулся. Больше Порфирий не выдержал, и побежал домой. Надо уходить из деревни. Срочно!

Он отвязал дочь от кровати – боялся, что она уйдет куда-нибудь, пока он бегает за лошадьми.

– Пойдем, пешком, доченька! Нету коней в деревне. Ни одного. Мор на них напал. Видно, тоже дьявольское. Прямо жалко. Помнишь, какая у нас Лысаная была? Просто золото, а не кобылка. Хошь под седло, хошь запрягай. И Верного жалко. Какой пес был. Помнишь Верного?

Он нарочно бормотал всякую чушь, лишь бы не дать девочке заговорить.

– Ничего, еще свет будет часа два, а то и три. Уйдем далеко. До заимки не дойдем, правда. Но ничего, в лесу заночуем. Забалаганим и костер хороший сделаем. Переночуем. Не в первой.

Девочка спокойно стояла, пока он одевал её. Лишь внимательно следила за ним. Порфирий иногда ловил её взгляд, и быстро сплевывал через плечо – не сглазить бы. Её глаза потеряли страшную белизну и начали темнеть. «Неужели, Анечка возвращается? Господи, помоги! Я отмолю! Спаси её душу!»

Началось это, когда они еще даже не вышли за последние дома. Шаги дочери постепенно замедлялись. Потом она начала останавливаться. Плакать и истерить. Шла только потому, что Порфирий тянул её за руку.

– Я не хочу уходить.

– Доча, нам нельзя здесь оставаться. Надо идти.

Когда они вышли за последний огород, и дорога должна была уже нырнуть в лес, девочка окончательно встала.

– Мне. Нельзя. Уходить.

Хотя голос и в этот раз был Анечкин, но он сразу понял, что это говорит демон. Однако тут Порфирий уже не стал уговаривать. Демона не уговоришь. Он схватил девочку, забросил её на плечо и, не обращая внимания на попытки вырваться, побежал. Остановился он, только когда окончательно обессилил. Поставил дочку на снег, и задыхаясь, пробормотал:

– Ну вот, Анечка, почти вырвались.

Та секунду постояла с закрытыми глазами, а потом вяло повалилась на снег.

Он сидел на коленях и растерянно смотрел на дочку. Она выглядела мертвой: не дышала и сердце не билось. «Да что же это твориться? Хотел ведь спасти. Не дала нечистая сила». Он сбросил с плеч тяжелую, набитую под завязку понягу, и сам улегся на снег. «Все. Вот теперь, действительно, все». Теперь можно и умереть, все равно, то, что сильнее всего связывало его с жизнью, исчезло. К его удивлению, он почти не вспоминал о жене. «А ведь больше десяти лет прожили». Хотя он никогда её не любил, и женился только потому, что так заведено. Да и за хозяйством присмотр нужен, когда он на промысле. Не работника же нанимать. Зря говорила мать – стерпится, слюбится. Не слюбилось. Но зато, когда появилась Аня, он испытал настоящий взрыв. Дочка стала для него всем. Даже странно – в деревне такое не принято.

Сейчас, глядя в сгущавшуюся синеву неба, он думал о том, что это был еще один его грех. Бедная Глафира. Он вспомнил, как тянулась она к нему, когда он возвращался из тайги. И как сникала, когда он не обращал на нее внимания. «Правильно меня бог наказал. Но их-то за что? Глафира в жизни не согрешила. Ну а дочка, вообще, еще ангел. За что? Что же делать теперь? Застрелиться? Еще один грех. Хотя какая разница – одним больше, одним меньше. А дочка? Так и будет здесь лежать, пока вороны не растаскают?»

Эта мысль подняла его. Он решился. «Пусть он пропал, но остальные-то за что? Надо сделать для людей последнее дело. Негоже им за его грехи в аду гореть! А дочку похороню рядом с бабушкой. Там как раз место есть еще».

Возвращаться оказалось намного тяжелее. Он еле брел. Поняга, казалась, набитой камнями, а тело дочки, словно налилось свинцом. Он шел, и новым взглядом смотрел на деревню. Все-таки теперь тут обретались не люди: не было привычных столбов дыма над избами. «Наверное, дома-то повымерзли уже. Полдня не топят. А впереди ночь». Осознание этого, еще больше укрепило его в своей решимости. Работы ему предстоит много.

Порфирий уже подходил к дому, когда понял, что всем его планам не суждено сбыться. Дочка на его плече, зашевелилась. Он резко сбросил её на землю и придержал за плечи. Она снова твердо стояла и снова смотрела на него. Потом он часто вспоминал этот момент. Ведь он тогда даже не удивился. Но все равно именно в тот момент все изменилось. Как он понял, что его Анечки больше нет? Наверное, все-таки из-за взгляда. Хотя глаза остались дочкины. В этот раз они не побелели, но в них не было Ани. Тот, кто смотрел на него из них, был тот же, кто управлял телом Василия или Глафиры. Дочка молча развернулась и медленно пошла по дороге к дому. Снег размеренно скрипел под её ногами, но ощущения, что это шаги человека не появлялось. Словно ветер поскрипывал ставней в заброшенном доме. Тоскливо и безжизненно. Это шла сама Смерть.

***

Старик Филипов жил один, и Порфирий никак не ожидал, что с ним получится столько возни. Дед разменял шестьдесят, и, как он сам говорил – уже давно готовился к смерти. Кроме того, жил он на отшибе, по дороге к деревенскому кладбищу. Поэтому охотник оставил его напоследок. Сначала надо было отловить тех, кого он опасался. Здоровых и молодых. Он не сразу понял, что самый лучший выход, это убивать людей. Хоть и звучало это страшно, но это так. Это уменьшало мучения односельчан. Поэтому, он приготовил два патрона, зарядил двустволку и отправился к развалюхе старика. За все время, что он отлавливал жителей, деда Филипова он видел только один раз. Несколько дней назад. Но это совсем не означало, что его нет. Ни умереть, ни уйти из деревни старик не мог. Порфирий знал это точно.

Это знание далось ему труднее всего.

***

Все. Теперь живых односельчан не осталось. Он расправился со всеми. Большинство, конечно, перешли в разряд мертвецов по-тихому, так как это произошло с дочкой. Надо было только отвести их подальше от деревни. Порфирий даже высчитал границу, на которой происходило это. Перешагнув эту невидимую черту люди умирали. Во всяком случае, их душа покидала их. В теле оставался только демон.

Однако с несколькими это не получилось, они никак не шли из села. Первым это произошло с Георгием-водовозом. Он заартачился, а так, как весу в нем было пудов восемь, Порфирий не мог справиться с ним. Георгий стал первым, кого он убил по расчету. Охотник застрелил его, и через пять минут, тот поднялся и уже не сопротивляясь, пошел в сарай. Таких, окровавленных мертвецов там набралось не меньше десятка.

Теперь они все были здесь – в торговом складе Керима. Он находился в одной ограде с лавкой и жилым домом татарина. Товары из склада, охотниик выбросил прямо на снег. Все равно, больше никому не нужны. Сначала помещение казалось большим, но по мере того, как Порфирий притаскивал сюда все новых, и новых людей, оно стало быстро уменьшаться. Так что, когда все жители оказались в этом сарае, то он стал напоминать бочку с солеными груздями. Больше семидесяти душ. Вместе с дедом Филиповым. Он только что усадил его на лавку, столкнув с нее кого-то. Если считать с Василием, Глафирой и Федоровой Настасьей, закрытыми в погребе, получится семьдесят четыре.

Сначала он не хотел перетаскивать сюда этих троих, не хотелось снова переживать начало всей этой истории, но потом решил, пусть все мертвяки лучше будут в одном месте. Под присмотром. Так надежнее. Хотя еще не одно из этих существ не пыталось применить силу, или убежать, но все могло случиться. Они могли двигаться, хотя с каждым днем они становились все медленнее. Но скоро морозы должны закончиться. И Порфирий знал, что тогда произойдет. Он уже попробовал отогреть одного мертвого мальчишку. По мере того, как тело согревалось, движения мертвеца становились все более быстрыми. Порфирий не стал доводить эксперимент до конца. Ему совсем не нужен был мертвец, за которым он не сможет угнаться. Хотя бояться их теперь, он почти перестал. Но здоровый охотничий инстинкт подсказывал, что даже безмозглое, ничего не соображающее животное может быть опасно.

Теперь, когда все односельчане мертвы, наступил момент, который он так долго оттягивал. Но дальше ждать нельзя. Когда-то он хотел похоронить всех как положено, в землю. Он даже выбрал место для нового кладбища. Не хоронить же одержимых вместе с обычными людьми, на старом освященном. Этот его план был построен на предположении, что «живые» мертвецы постепенно замерзнут по-настоящему. Вроде бы демон в облике дочери говорил о таком. Что жизнь в них остановится. Но этого не случилось. Замерзшие трупы, до конца так и не обездвижились. Они стали медленнее, почти не шевелились, но окончательного исхода не произошло. А теперь, после эксперимента с мальчишкой, он представлял, что будет дальше. Когда придет весна.

Он не может удерживать их здесь вечно. Мало ли что может произойти с ним или с мертвецами. Порфирий понял это давно, но решился лишь несколько дней назад. До принятия решения, он неделю, просто существовал. Приходил, смотрел на этот улей живых-мертвых людей, потом уходил и целый день делал вид, что чем-то занят. Лишь бы не думать о том, что это все надо заканчивать. Это было страшное решение. Он даже не представлял, как можно будет после такого жить дальше. Но другого выхода Порфирий не видел.

Он залез в погреб впервые после того, как в тот памятный день спрятал тут Василия, Настасью и Глафиру. Жещины лежали сразу у входа, а Василия он тогда первым утащил подальше в угол. Его сейчас даже не видно было. Тело пряталось в темноте.

Он ожидал, что почувствует боль. Даже горе. Но, глядя, на тело жены, почувствовал только сожаление. «Зачем женился? Ведь мог еще походить женихом, может, встретил бы кого по любви? Загубил только зря девку». Порфирий от таких мыслей даже передернуло. «Что со мной? О чем я думаю? Раскаяться надо, прощения попросить. Ведь убил её я». Он все-таки прошептал:

– Прости, Глаша.

Но внутри ничего не почувствовал. «Совсем я одеревенел, – подумал он. – Как чурбак стал. Такой же, как они». Действительно, постоянная возня с мертвецами, вытянула из него все эмоции. Жизнь у него стала однообразной до тошноты. На ночь он выпивал стакан водки, и засыпал тяжелым, темным сном. А утром опять шел вылавливать бывших односельчан. Иногда, он всерьез думал, что сошел с ума, а это все ему мнится.

Когда он начал поднимать жену, та зашевелилась. Порфирий хоть и ожидал подобное, все равно вздрогнул. Стараясь не глядеть Глафире в лицо, он подхватил её и на руках вынес на улицу. Уложил в снег и пошел за Настасьей. Та тоже зашевелилась, и повернула голову к нему. Однако, с соседкой Порфирий уже не церемонился. Поймал за руку и так, волоком потащил наверх. Уложил её рядом с женой и присел на чурку отдышаться. Мертвые почему-то были тяжелее, чем живые. Или может быть, ему так казалось.

Оставался еще Васька. Василий, с которого все началось. Он вздохнул, встал и хотел уже идти за ним. И сразу вспомнил про то, что в руках у Васьки остался тот кусок золота. «Где же он нашел этот заколдованный самородок?» Он не думал об этом уже давно, не до того было. Все, что происходило в начале, подернулось дымкой забвения. И вдруг сейчас он все вспомнил ярко и четко, словно это только что произошло. Особенно то, как блеснул самородок из снега, когда его озарил солнечный луч. Порфирия, вдруг, обуял страх. Ведь именно этот блеск в тот раз словно ослепил его. После этого сияния, он ни о чем другом не мог думать. «Самородок Дьявола! – это и есть начало всего!»

«Может, не трогать Ваську? Пусть так и лежит вместе с этой дьявольской штукой?» Однако Порфирий сразу понял, что это не выход. Все равно, кто-то, в конце концов, появится здесь и самородок опять найдут. И тогда все сначала, только неизвестно какой окажется человек. А вдруг слабый? И все – миру божьему конец. Придет Антихрист. Нет! Надо идти до конца. Дьявольское золото, тоже должно сгинуть. А иначе все смерти зря. И доченька, и все остальные.

Охотник сжал зубы, и снова полез в погреб.

В погребе стоял полумрак. Свет падал только от двери. Это было на руку Порфирию, он не хотел опять попасть под чары золота. Поэтому он набросил тряпку на самородок, зажатый в руках мертвеца, и подоткнул её концы под одежду Василия. Чтобы не свалилась, когда будет вытягивать труп наружу. Вытащил он Ваську совсем не по-человечески. Без всякого уважения к покойнику. Как поймал за воротник драного полушубка, так и тащил. Он опять присел на чурку, и равнодушно подумал, что за эти дни он здорово сдал. Раньше бы, всю эту работу он проделал, даже не запыхавшись. А теперь приходится отдыхать после каждого тела. Это немудрено – сколько дней он уже не варил себе горячего. Обходился сухомяткой, да чай кипятил. Вот и сейчас, при мысли о еде, к горлу подкатила тошнота. Ничего не хотелось. «Надо заканчивать. И уходить отсюда».

Первой, он загрузил Глафиру. Санки, на которых когда-то стояла кадка под воду, уже перевезли множество односельчан. После первого раза, когда он полдня, сначала нес, а потом тащил волоком Ивана Морозова, он понял что без подручных средств не обойтись. Поэтому и приспособил эти старые санки. Их когда-то давным-давно сработал покойный кузнец Широков. Иван стал первым, кого он специально отвел на невидимую границу, между лесом и поселком. Туда, где потеряла душу дочка Аня. Сначала он не мог заставить себя убивать одержимых, как зверей, из ружья. Хотя понимал, что все равно придется, не со всеми он сможет справиться вручную. Изба Ивана была крайней, совсем недалеко от «границы». С ним получилось все точно так же, как с Аней. Сначала шел нормально, но пред самой чертой, остановился, и начал бубнить, что нельзя. Пришлось приложить силу.

Теперь тех, с кем он мог справиться, он заранее привязывал к санкам и тащил к линии смерти уже так. Обратно, к складу он вез уже непонятно что – неживые и не мертвые. Порфирий, конечно, понимал, что это то же самое убийство. Но внушил себе, что раз он не стреляет, не душит, и не бьет дубиной, то это как бы и не его вина. Хотя в душе точно знал, что и за этих невинных с него тоже спросится.

Глафиру он пронес через весь страшный склад. К дочери. Почему-то ему казалось, что надо обязательно сделать так: усадить их вместе. Пусть исчезнут рядом. Ведь дочь, в отличие от него, любила мать. Глафира же, вообще, души в ней не чаяла. Мертвецы вокруг почти не шевелились. Лишь иногда, какая-нибудь фигура медленно двигала рукой и начинала поворачиваться, когда он проходил мимо. Порфирий уже привык к этому и не обращал внимания. Его до сих пор пугали только белые незрячие глаза мертвецов. Но, к его облегчению, у большинства они были закрыты.

Сейчас, когда он начал пристраивать мать рядом с дочерью, Аня открыла глаза. У нее, и еще у нескольких детей, тех самых первых, глаза почему-то стали уже не такими, как у всех. Они начали терять белизну. Именно это и ввело его тогда в заблуждение. Из-за них, он и подумал, что Анечку еще можно будет спасти. Порфирий, стараясь не смотреть в мертвые глаза, силой усадил еле гнувшуюся Глафиру на лавку рядом с дочерью и силой уложил руку матери на плечо Ани.

– Прости, доченька. Прости, Глаша, – чуть слышно прошептал он и, почти бегом выскочил из сарая. Настасью он далеко не понес. Затащил в сарай, и прислонил к стене недалеко от входа.

Оставался только Василий. С дьявольской ношей в руках. С ним Порфирий тоже не стал мудрить. Не хотел лишний раз возиться с опасным грузом. Он боялся случайно прикоснуться к золоту. Ему казалось, что тогда он опять может сломаться и потерять решимость. Поэтому он затащил Ваську в сарай прямо на санях, и оставил в проходе, недалеко от дверей. «Все. Надо прощаться». Он прошел сначала в дальний угол, где лежало тело Керима. Напоследок убедиться, что тот по-настоящему мертв. Так и было – труп лежал в том же положении, как он его оставил. «Интересно, почему татарин просто умер, когда остальные превратились черт знает во что? Что с ним не так?» Он часто думал об этом, но никаких объяснений не находил. Но сейчас ему не до размышлений, надо заканчивать то, что начал. Охотник чувствовал, что если остановится сегодня, то в следующий раз решится не скоро. Если, вообще, решится. Он в последний раз посмотрел в угол, где в обнимку сидели Глафира и дочка. Потом, развернулся и быстрым шагом пошел к выходу. Сразу, как вышел, задвинул тяжелую, из толстенных плах, дверь, и подпер её, заранее приготовленным бревном. Кто знает, что начнут творить мертвецы, когда начнут согреваться.

Он все приготовил заранее. Натаскал и обложил все стены сарая хорошими сухими дровами. Притащил из лавки большой бидон с керосином и смастерил из тряпья и палки факел. Оставалось последнее. Не останавливаясь, чтобы не начать сомневаться, он зачерпнул ковшиком керосин и плеснул на двери. Потом начал обливать дрова и стены склада. «Надо все делать правильно, облить так, чтобы пожар начался со всех сторон сразу. А то не дай бог, одна стена прогорит, а остальные еще не возьмутся. Опять вырвутся, опять лови их». Он не боялся, что мертвецы нападут на него. Если бы надо было, они в любой момент могли сделать это. Даже прямо сейчас, когда он ходил по сараю. Он боялся другого: что опять надо будет начинать все сначала. Ловить, собирать куда-то и снова пробовать превратить этих бедняг в по-настоящему мертвых. В пепел.

Факел вспыхнул сразу и ярко. Татарин всегда продавал хороший керосин. Порфирий закусил губу и ткнул пламенем в ближайший ворох дров. Потом пошел вокруг здания. Через несколько минут он бросил факел в разгоравшийся огромный костер, отошел к воротам и прислонился к столбу. Теперь оставалось только ждать, когда огонь сделает свое дело.

Склад догорел. Луна уже спряталась, и темнота сгустилась. Место пожара затянуло пеплом, и лишь кое-где играли догоравшие угли. Они походили на звезды, что сверкали сейчас на черном полотнище над головой. «Словно небо упало на землю», – подумал Порфирий. Он сидел здесь уже несколько часов. Сначала он переживал, как бы не вырвались мертвецы, поэтому часто обходил сарай вокруг. Но когда крыша провалилась, и стало ясно, что огненные похороны состоялись, он успокоился. Принес из дома татарина лавку, и теперь просто сидел, бездумно глядя на играющее пламя. Иногда какая-нибудь деревяшка страшно стреляла, и в сторону отлетал дымящий кусок. Тогда он поднимался, подхватывал головешку вилами, и забрасывал обратно в огонь. Нужно чтобы тела сгорели полностью. Потому что он даже думать не хотел о том, что там сохранятся какие-то обгоревшие части. Неизвестно, не останутся они такими же «живыми», как сами мертвые тела. При мысли о том, что он завтра найдет в золе шевелящуюся руку, его передергивало. Поэтому он даже принес еще сухих тонких дров, и подбрасывал туда, где видел сквозь огонь что-то похожее на очертания человека.

Жар от костра растопил снег вокруг, и в некоторых местах теперь стояли лужи. Замерзшая земля не хотела принимать воду. Он давно промочил валенки, и знал, что как только жар спадет, ноги начнут мерзнуть. Но уйти в избу, чтобы переодеться оказалось выше его сил. Все мнилось, что как только он уйдет, какой-нибудь недогоревший мертвец, выберется и спрячется.

Он незаметно для себя задремал. Хотя во сне видел все тоже – играющие в темноте огоньки на земле и на небе. Но, когда дернулся и открыл глаза, оказалось, что все изменилось. Небо на востоке посерело, и звезды погасли. Внизу, на земле, такая же картина, углей почти не видно. Лишь изредка, ветерок поднимал где-нибудь ворох искр. Один миг они сверкали, и тут же сгорали. «Заснул, идиот!» Ломая застывшее от неудобной позы тело, он вскочил. Застонал от резкой боли, пронзившей ногу, но тут же забыл об этом. «Надо осмотреть пожарище, не дай бог, кто-то не догорел». Он схватил вилы и захромал вдоль громадного черного пятна. Однако в сумраке ничего не разглядел. Он вернулся к лавке, уселся, откинулся на столб, и вдруг, опять провалился в сон. Нервное напряжение последних дней сгинуло, и организм отключился сам. Человек не железный.

Когда он снова открыл глаза, из-за среза гор напортив, уже вот-вот должно было показаться солнце. Его лучи уже золотили край неба. Он вскочил и, со страхом вгляделся в пепелище. Ничего. Серая зола полностью покрыла место пожара. Он облегченно вздохнул, но все равно, опять взял вилы и пошел вокруг бывшего сарая. Надо еще раз убедиться, что его план сработал.

«Вот и все. Теперь надо будет только закопать, все что осталось, и можно уходить».

Он вернулся к лавке, уселся и решил: «Пусть все остынет». Он знал, что холодное на вид кострище обманчиво. Сейчас там, под одеялом сажи и пепла, еще прячутся тлеющие угли. Все прогорит и остынет еще через пару часов. «Вот и хорошо. Посплю немного, отдохну. И поем. Сегодня надо обязательно сварить что-то мясное, сил понадобиться много».

Он уже собрался уходить, когда солнце выкатило свой сияющий желтый диск из-за неровного обреза гор. Первые лучи ударили сначала в противоположную гору и начали спускаться вниз, в долину. К их проклятой деревне. Порфирий зажмурился, когда лучи добрались до него. Солнце было таким ярким, а разгорающееся утро таким ясным, что казалось диким, что в мире может происходить что-то темное и страшное. Не открывая глаз, Порфирий подставил свое лицо солнцу и, впервые за эти дни, улыбнулся. «Все! Теперь все будет хорошо! Уйду к отшельнику в скит, и отмолю всех. Все души отмолю. Девочка моя чистая, в рай отправится. Может и свой грех тоже».

С этой радостной мыслью он открыл глаза. И тут же снова зажмурил. Солнце залило ярким светом место пожарища. И совсем недалеко от него, там, где он вчера оставил тело Василия, из пепла торчал обгоревший остов санок. Сквозь кованую обрешетку, ярко, словно кусок солнца на земле, сверкал дьявольский самородок.

***

Это было то, что он ждал. Хорошее тело для этого мира. Жаль, что оно такое недолговечное.

***