Не обнаружив и следа Горностая, мы сделали все возможное, чтобы осушить пивную. Старый монах не отставал. К тому времени, как мир у меня поплыл перед глазами, я все еще успевал дивиться тому, как его не берет хмель. Векель тоже держался лучше меня и безжалостно подкалывал меня по этому поводу.

Конца ночи я не помнил. И снов тоже не было.

Я проснулся от приятного, скользящего ощущения на лице. Пыль забилась в нос, и я яростно чихнул, отчего моя раскалывающаяся голова заболела еще сильнее. Я открыл глаза. Я лежал на полу, а усатый монах подметал. Конец его метлы снова приблизился.

— Я проснулся. — Слова вышли хрипом, но он остановился. Я облизал сухой, мерзкий на вкус рот. — Который час?

— Недавно звонили к третьему часу. Вам пора вставать. — В его голосе слышались нотки упрека. — Для дела плохо, если вчерашние клиенты все еще на полу.

— С похмелья?

Кряхтя, я перевернулся и сел. Векель уже опирался на прилавок с кружкой в руке. Он отсалютовал мне.

— Опохмелишься со мной?

— Мне нужна вода.

Он рассмеялся.

— Тогда выпей на дорожку!

Если я откажусь, он будет попрекать меня до скончания века; старый монах, кажется, это понял и, отложив метлу, наполнил еще две кружки. Морщась от боли в голове, я встал.

Первый глоток был ужасен, второй — уже не так. Когда полкружки было выпито, я почувствовал себя живее. Конечно, одна кружка превратилась в две, потом в три. Странным образом, Векель за ночь подружился со старым монахом; они хохотали над шутками друг друга и долго говорили о пчеловодстве и пивоварении. Чувствуя себя немного лишним, я без труда объявил, что пора уходить. Часть привезенных мной железных изделий — гвозди, пряжки, булавки и разная мелочь — пошла в уплату за наше вчерашнее пиво и бочонок медовухи, что стоял на прилавке. Мне оставалось только выполнить просьбу Асхильд, и можно было уходить.

Я пошел в церковь помолиться, но Векель остался еще на одну кружку. Когда я вышел, чувствуя неловкость от того, что просил о чем-то Белого Христа, он уже ждал меня с собаками. Мы двинулись по тропе, ведущей на северо-восток, домой.

— Думаешь, сработает? — спросил Векель. — Молитва за твою мать, я имею в виду.

— Кто знает? — Христианская религия с ее понятиями греха и проклятия, с постоянным стремлением заслужить место на небесах казалась мне утомительной. Боги норманнов были коварны и ненадежны, но не было никаких правил, которым нужно было следовать, и никаких обязательств вести себя определенным образом, чтобы не обречь себя на вечные муки.

— Зато Асхильд будет довольна.

— Ради этого я и сделал.

Голова все еще болела, и я был не в настроении для разговоров. Векель, казалось, тоже был не против помолчать, и наступила приятная тишина. Не считая нескольких слов, когда мы останавливались утолить жажду у ручьев, она продолжалась до тех пор, пока мы не приблизились к Линн Дуахайллу. Точнее, до тех пор, пока я не увидел столб дыма, поднимавшийся к небу над поселением. Слишком большой для очага или кузнечного горна, он был и слишком ранним для костров в честь середины лета.

— Видишь?

От Векеля не последовало быстрой шутки, как я мог бы ожидать. Я бы поклялся, что услышал, как он прошептал: «И вот началось».

По коже пробежали мурашки. Я поставил бочонок с медовухой.

Мы перешли на бег, который скоро превратился в спринт. Мадра и Ниалл, решив, что это игра, тоже понеслись вперед, покусывая друг друга и перебегая нам дорогу.

У вала стало ясно, что дым идет от нашего длинного дома или рядом с ним. Лица тех, кого мы встречали, говорили о многом. На бегу я кричал:

— Мой отец, Асхильд — они в порядке?

— Асхильд немного ранена, — крикнул муж старой Инги. — Могло быть и хуже.

К моему страху примешалось недоумение, но, отчаянно спеша домой, я не сбавил шага.

— А мой отец?

— Он еще жив.

«Еще», — подумал я, и тошнота подступила к горлу. Пожалуйста, нет. Я прибавил скорости, словно это могло изменить то, что я найду.

Гуннкель Лысый, чей длинный дом стоял в пятидесяти шагах от нашего, поднял руку в печальном приветствии.

— Рагнфрид с ним. — Это была его жена, знавшая толк в травах, та, что сделала все возможное для моей матери в ее последние часы.

— Что случилось? — крикнул я.

— Приходили воины из клана Холмайн.

«Странно», — подумал я. Клан Холмайн был сюзереном Уи Хонайнг, правителей этих земель, и у них не было особой причины посещать Линн Дуахайлл.

— И?

— Был спор…

Я мог узнать больше потом. Я промчался мимо, бежал так, словно у меня на ногах были крылья.

— Отец!

Ответа не последовало.

Я резко затормозил у открытой двери и вошел, Векель следовал за мной. Асхильд стояла на коленях у постели отца, рядом лежал Ку. Полная Рагнфрид сидела на табурете с другой стороны. Я подбежал, охваченный страхом. Так и есть, они ухаживали за моим отцом. Его глаза были закрыты, а в дыхании слышался зловещий хрип, который мне не понравился. Полумрак не мог скрыть его ужасную серую бледность. Мой взгляд перешел на Асхильд. На ее левом предплечье был синяк, а на щеке — ссадина.

— Пустяки, — тихо сказала она, хотя Рагнфрид поджала губы.

Но отцу было куда хуже, это я понял сразу.

— Как его ранили?

Асхильд указала на его живот.

— Его ударили мечом.

Я должен был увидеть сам. Осторожно подняв руку отца — он не проснулся, — я откинул одеяло. У меня вырвался вздох. Кровь пропитала лен, которым был обмотан его живот. Если я правильно понял, клинок вошел под грудину. Я не был воином, не знал врачевания, но это было и не нужно. Рана была смертельной.

Его веки дрогнули и приоткрылись, губы скривились в подобии улыбки.

— Финн.

— Я здесь, отец. — Я сморгнул слезы.

— Ты принес медовуху?

Несмотря на разрывавшее меня горе, я невольно улыбнулся.

— Да.

— Глоток бы не помешал. — Его глаза снова закрылись.

— Я принесу, — сказал Векель.

Я бросил на него благодарный взгляд.

Я понятия не имел, сколько еще продлится неизбежное. И Асхильд, когда я шепотом задал ей этот вопрос, тоже не знала. Отчаянно пытаясь понять, что произошло, я держал отца за руку и смотрел на сестру.

— Здесь были люди из клана Холмайн, я знаю, но что случилось?

— Лошади понадобилась подкова.

Я нахмурился. Такое у ирландцев еще было в диковинку, но все же случалось. Охотничий отряд, зашедший далеко от дома, а может, посольство. Отец был бы рад помочь, подумал я.

— Замена утерянной подковы не должна заканчиваться убийством.

— Дело было не в подкове, а в дани. — Последнее слово она выплюнула.

Я растерялся.

— Мы внесли наше ежегодное подношение Уи Хонайнг три месяца назад. — Как обычно, железными изделиями.

— Я знаю! — резко ответила она. — Думаю, все началось, когда один из них увидел меч.

— Мой клинок? — Один своенравен, с горечью подумал я, но поступить так, прежде чем я хоть раз им взмахнул, казалось немыслимой жестокостью.

— Начались крики, споры. Я прибежала из длинного дома. Один из них, знатный, захотел меч. Он предложил сто серебряных пенни. Отец сказал, что меч не продается.

«Но это не остановило бы надменного молодого вельможу», — решил я. Я живо представил себе эту картину. Молодой щенок в богатых одеждах, свысока глядящий на моего отца, пока его подхалимы хохочут и лебезят. Его взгляд падает на меч. Он берет его, восхищается рукоятью из слоновой кости и серебряной отделкой ножен, а затем ахает, увидев качество клинка. И удивляется, когда мой отец отказывается от ста серебряных пенни — огромной суммы.

— Почему отец не дал ему забрать меч? — прошипел я. У нас была бы гора серебра, мог бы я добавить. Наш отец не умирал бы, а я, быть может, как-нибудь вернул бы себе клинок.

— Думаю, он предложил бы и больше, но тут он заметил меня. — Асхильд залилась краской.

У меня все внутри сжалось.

— Он, он… — Я не мог выговорить эти слова.

— Нет. Он грубо схватил меня, но я влепила ему пощечину, псу, и он отпустил. Один из его людей вцепился в меня, так я ударила его в живот. Я бы осталась, дралась бы, но отец закричал, чтобы я бежала. Я и побежала, до самого дома Диармайда. — Она опустила голову. — Это моя вина, Финн. Мне нужно было остаться.

Я все понял. Взбешенный тем, что Асхильд сбежала, оскорбленный тем, что отец не взял его денег, вельможа выместил злобу, пустив в ход меч. Но сестра не была виновата. Я погладил ее по руке — жалкая попытка исправить случившееся ужасное зло.

— Нет! Если бы ты осталась, у меня был бы не только умирающий отец, но и… — Я яростно подавил подступившее горе и сказал себе, что сделано, то сделано. Теперь моя цель была ясна, как быстрый горный ручей. В тот миг, когда отец умрет, я отправлюсь мстить. Кровь за кровь, как говорится, жизнь за жизнь. И меч — я должен его вернуть. — Мне нужно имя.

— Клан Холмайн… — Глаза отца открылись, но взгляд был расфокусирован. Дыхание стало еще слабее.

— Да, отец. — Асхильд я сказал: — Мне нужно его имя.

— Кормак. Я слышала, как один из них назвал его Кормаком.

В голове завертелись дикие мысли.

— У Маэла Сехнайлла Мора, верховного короля Эриу и главы клана Холмайн, есть сын по имени Кормак.

— Я знаю, — прошептала Асхильд.

Вельможа такого ранга был бы недосягаем. «Пусть это будет не он», — молился я, хотя нутро подсказывало обратное.

— Это был он?

— Думаю, да.

Шансов убить сына Маэла, решил я, у меня было не больше, чем одолеть Одина в поединке. Но это не значило, что я не попытаюсь. Убийство моего отца не могло остаться без ответа. Как и нападение на сестру, и кража дарованного богом клинка.

Вскоре вошел Векель, тяжело дыша, с бочонком медовухи в руках. Отец пришел в себя настолько, чтобы немного выпить. Он улыбнулся и сказал, что мы хорошие ребята.

— Присмотри за ним и его сестрой, — сказал он Векелю. Мой друг, с лицом, искаженным от горя, поклялся, что сделает это. Удовлетворенный, отец закрыл глаза.

Больше он их не открывал, хотя и продержался до рассвета. Он ушел мирно, и на том спасибо. Я сидел с сухими глазами, пока рядом остывало его тело, и думал, как моя жизнь перевернулась с ног на голову. Я пошел перегонять скот, напился в монастыре, а вернулся домой и нашел отца убитым.

Асхильд тоже не спала всю ночь. В отличие от меня, она плакала, но взяла себя в руки быстрее. Она разожгла огонь, согрела котел с водой и, сняв с отца одежду, бережно омыла его тело. Ку лежал рядом с ней, тише обычного — он все понимал.

Я смотрел на Асхильд, оцепеневший, холодный, мой взгляд был прикован к мокрой, сочащейся красным ране на животе отца. Большая часть меня проклинала тот день, когда я нашел меч, и жалела, что не оставил его ворону Одина, но крохотная, протестующая частичка кричала, что это не могло быть всем, что задумал бог. Я коснулся амулета, ища поддержки.

— Мы должны послать за священником, — сказала Асхильд.

— Зачем? — мой голос был тверд.

— Чтобы он мог быть похоронен по-христиански, — спокойно ответила она.

Я встрепенулся.

— Отец за всю свою жизнь ни разу не переступил порога церкви!

— Так хотела бы мать.

Моя ярость — не на Асхильд, а на пса, убившего моего отца, — вырвалась наружу.

— Мать умерла, сестра! Неважно, чего бы она хотела. Отец верил в Тора и Одина, а не в Белого Христа! — Я выплюнул последние два слова и добавил: — Я теперь хозяин в доме. Его похоронят по обычаю норманнов, и точка.

Мы похоронили отца в тот же день, рядом с матерью, недалеко от Линн Дуахайлла. Ку отправился в загробный мир вместе с ним. Я не смог этого сделать; вместо меня Векель провел клинком по огромной косматой шее. Ку не сопротивлялся. Казалось, с уходом любимого хозяина он и сам больше не хотел жить. В могилу также отправились орудия отцовского ремесла: молот, клещи, щипцы и разные железные изделия.

Я позволил Асхильд повязать отцу на шею амулет-молотокрест. Такие носили те, кто поклонялся и Тору, и Белому Христу; я надеялся, что дух отца не будет против. Над его могилой я не проронил ни слезинки, лишь дал торжественную клятву, что убийца заплатит за его смерть.

Я проводил Асхильд до дома Диармайда, а также Мадру и Ниалла. Славный парень, он согласился присмотреть за моей сестрой и собаками, особенно если я не вернусь. Последнее я сказал ему на ухо. Я также сделал заявление в присутствии Векеля, Диармайда, его отца и брата, так, чтобы Асхильд не слышала. В случае моей смерти длинный дом и наша земля переходили ей.

Мой план действий был очевиден, хоть и опасен. Расспросы Гуннкеля и других, кто видел прибывших, подтвердили, что это были люди из клана Холмайн. Что они делали так далеко от дома, никто не знал, но они пришли в Линн Дуахайлл в поисках кузнеца. Предводителем отряда был молодой светловолосый мужчина. Когда они уезжали, меч был у него. Гуннкель сказал это почти виновато. Я потребовал сказать, слышал ли он, как к нему обращались.

— Кормак. Кажется, Кормак, — прошептал Гуннкель. Асхильд не ошиблась, подумал я, и меня охватил ужас.

Гнаться за отрядом не было смысла. Я понятия не имел, куда они направляются, к тому же я был пешим. А у них были лошади. Лучшее место для свершения правосудия — Иниш-Кро на озере Лох-Эннелл, где жил верховный король. Диармайд, его отец и брат сделали все возможное, чтобы отговорить меня.

— Это убийство — горе, но ничего хорошего из этого не выйдет, — сказал Диармайд. — Кто сказал, что Кормак вообще будет в Иниш-Кро? Туда два-три дня пути. Да и вообще, это, верно, был совсем другой человек.

— Для знати один закон, а для простого люда — другой, — добавил его отец. — Справедливого суда ты не добьешься. А если и добьешься, Кормака к смерти не приговорят. Скорее всего, тебя изобьют до полусмерти. Или хуже.

Они посмотрели на Векеля в поисках поддержки, но тот, пожав плечами, сказал, что не ему вмешиваться. Это Норны, прядущие нити наших жизней, решат, когда оборвать мою.

Диармайд и его родня на это прикусили языки, но их мрачные лица ясно говорили, что, по их мнению, я, сраженный горем, лишился рассудка и скоро погибну. Мне же было не до их беспокойства. Пока Кормак из клана Холмайн мертв, неважно, умру ли я сам. Мало кто будет по мне скучать. Родителей нет, у Асхильд есть Диармайд, они смогут позаботиться о Мадре и Ниалле. Векель, самодостаточный, и так выживет.

Я отыскал Асхильд, чтобы сказать ей то же самое. Она стояла у могилы нашего отца. Увидев меня, она набросилась на меня.

— Типичный мужчина! Ты бросаешь свою жизнь на ветер, Финн, и ради чего?

— Ради того, что он сделал. С отцом, с тобой…

— Я не ранена! — выплюнула она. — Да, он убил отца, но он сын верховного короля. Даже если ты каким-то чудом и преуспеешь, ты тоже умрешь. Это слишком высокая цена за честь!

Я слышал мудрость в ее словах, но уязвленная гордость не позволяла мне отступить. Это, и мысль о том, что я больше никогда не увижу свой меч.

— Я ухожу, сестра, и точка. — Я хотел поцеловать ее на прощание, но она отстранилась. Сдавшись, я опустил взгляд на свежий холмик земли и понадеялся, что отец одобрит мой поступок. Затем я пошел прочь.

— Финн.

Я не остановился. Не обернулся.

— Я буду молиться за тебя, Финн.

Я резко обернулся и встретил полный чувств взгляд Асхильд.

— Спасибо.

Больше я в Линн Дуахайлле не задержался. Меня ждал долгий путь. Даже если Кормака не было в Иниш-Кро, я хотел добраться туда, пока преступление еще свежо. У меня были лук со стрелами и сакс. Я также вооружился копьем и снял со стены старый отцовский щит из липы. Из еды я взял немного бекона и ячменной муки.

Векель настоял на том, чтобы пойти со мной.

— Я бросал руны. Так предсказано. — В его подведенных черным глазах было что-то еще.

Довольный тем, что Норны сплели наши нити еще на некоторое время, я не придал этому значения.

— Велика вероятность, что мы не вернемся, — предупредил я.

Он фыркнул.

— Возможно. К тому же, без моей помощи ты далеко не уйдешь.

Я испытал огромное облегчение. Несмотря на гнев, мысль о том, чтобы в одиночку искать правосудия в резиденции верховного короля, пугала.

По дороге на запад, той же, что вела нас в Манастир-Буи, было время для разговоров. Векель сразу перешел к делу.

— Сколько воинов будет в королевском стане?

Я был готов.

— Сначала ответь на мой вопрос.

Он выглядел удивленным.

Мне было приятно видеть его в замешательстве, так что я дал ему помучиться.

Он сдался первым.

— Спрашивай!

Это мучило меня с тех пор, как я похоронил отца.

— Когда мы увидели дым над Линн Дуахайллом, мне показалось, ты сказал: «И вот началось», или что-то в этом роде. — Я уставился на него.

Он смотрел в ответ.

— Мне показалось?

Долгая пауза, словно он обдумывал, не солгать ли, а затем:

— Нет.

У меня защемило в груди.

— Ты знал, что моего отца убьют?

— Нет!

— Поклянись!

Он схватил меня за руку.

— Финн, клянусь жизнью моей бабушки.

Этого было достаточно.

— Что же ты тогда имел в виду? Правду, Векель!

— Твоя жизнь будет полна риска и возможностей, крови и смерти. Будет любовь, и утрата, и предательство.

Я моргнул; это было слишком много, чтобы сразу осознать.

— Это из-за меча?

— Вероятно. Один выбрал тебя, а не кого-то другого. Я не знал, когда события начнут развиваться сами по себе, но, увидев дым, понял, что этот момент настал.

— Мы могли бы предотвратить смерть отца?

Он решительно покачал головой.

— Нет. Это было предначертано.

Я решил принять это; любой другой путь вел к безумию.

— Что еще?

— Неясно.

Я подозревал, что Векель знает больше, но он отрицал это. Вскоре стало ясно, что сейчас я от него ничего больше не добьюсь. Я вздохнул.

— Ты спросил, сколько воинов охраняют верховного короля.

— Да.

Я снова вздохнул. Мой план, который казался смелым и очевидным, когда я стоял над телом отца, теперь представлялся опрометчивым, возможно, даже плохо продуманным. Но признавать это не хотелось.

— Сорок?

— Вероятно, больше.

Я пошел дальше, не обращая на него внимания.

— Когда мы с тобой войдем и потребуем, чтобы Кормак заплатил за свое преступление, как думаешь, что сделает Маэл?

— Выслушает мою жалобу, — твердо сказал я.

— А потом?

— Он накажет своего сына. — В этом я был уже не так уверен. И птицам в деревьях было известно, что короли и знать почти никогда не принимали всерьез обвинения против своего сословия, не говоря уже о своих семьях. Шанс, что Кормака хотя бы публично отчитают, был ничтожен.

— Может, и так, — сказал Векель, словно вторя моим мыслям. — А может, велит вышвырнуть тебя из зала. Диармайд был прав, знаешь. Если отделаешься парой сломанных костей, считай, повезло. А если король будет не в духе, можешь и сам стать кормом для воронов, так и не отомстив за отца.

Я обернулся к нему.

— Так что, мне ничего не делать?

— Конечно, нет. Я говорю, что если ты ворвешься туда, как взбесившийся бык, результат будет один, и не самый приятный. Но если ты будешь выжидать и наблюдать, Кормак сам дастся тебе в руки.

— Как?

— Он молодой человек; держу пари, он часто охотится.

— Засада?

— Почему бы и нет? Или нож в переулке.

— Я хочу хольмганг. — Это была норвежская традиция, поединок насмерть. А также, с глубокой древности, ирландская.

Векель бросил на меня взгляд.

— Это будет лишь другой способ выбросить свою жизнь на ветер.

— Я умею драться копьем и саксом, — горячо возразил я.

— А он — сын короля. Этому ублюдку дали меч еще в колыбели, и он тренируется с ним с тех пор, как научился ходить. Кормак, может, и не закаленный воин, но он изрубит тебя на мелкие кусочки.

— Ты должен быть на моей стороне!

— Я на твоей стороне, — сказал Векель, мягче, чем обычно.

Я надулся и молчал довольно долго. Векель не пытался меня развеселить. В конце концов, я пришел к выводу, что ссориться с единственным союзником — глупо.

— Ты прав, — сказал я.

— Я знаю. — Его самодовольство было невозможно не заметить.

Раздосадованный, я замахнулся, чтобы ударить его по руке, но он с легкостью увернулся.

— Когда-нибудь ты поймешь, что я мудрее.

«Я и так это знаю», — подумал я, но не смог заставить себя произнести эти слова.