Рог протрубил раз.

Костяшки моих пальцев побелели на рукояти бородатого топора. Поверх края щита, за деревьями, я видел лишь людей Мунстера и воинов Миде. Тысячи их. Они медленно шли, развернувшись на три стороны — к нам, вперед и к людям Лайина. Готовые к нашей атаке. Мой взгляд поднялся. Я почти видел валькирий в небе над ними. И уж точно их чувствовал.

Еще один рев рога.

— Владыка Мертвых, я досыта накормлю твоих воронов! — крикнул Мохнобород. — Сырым мясом!

«Я тоже, Один», — спокойно пообещал я, гадая, не станет ли моя собственная плоть частью подношения.

Раздался третий рев рога, и время на раздумья кончилось.

Мы рванулись вперед, ревя как безумцы.

С одной стороны от меня был Мохнобород, с другой — Торстейн. Рядом, слева и справа, были Одд Углекус и Имр, а за ними — остальные воины с «Бримдира» и все норманны. Из деревьев напротив на врага уже бежали воины Маэл-морды.

Мой разум был ясен. Я убью как можно больше врагов. Победа будет за нами. Если мне суждено умереть, я умру достойно. И тогда, как достойного эйнхерия, Один или Фрейя заберут меня к себе.

Люди Мунстера были готовы. Как и воины Маэла. Они остановились и образовали стену щитов, весьма похожее на норманнское. Нас ждала линия сомкнутых щитов, многие из которых были выкрашены в цвета Бриана Бору — синий и золотой. Такая же, но с узорами Маэла, стояла напротив людей Лайина.

Мы сблизились до двадцати шагов. Холодный воздух хлестал по лицу. Дыхание пилой резало глотку. Кричал Углекус. Мохнобород вырвался вперед — он ударит по врагу первым. У мунстерца, с которым мне предстояло сойтись, был простой кожаный шлем. Я приготовил топор.

Десять шагов.

Пять.

Грохот — крики, треск щитов, вопли — был так оглушителен, что я больше ничего не различал. Время потеряло смысл. Взгляд сузился. Убойная дистанция.

Я увидел, как изменилось выражение лица моего противника, и угадал его движение.

Я нырнул за щит, и мощный удар копья прошел над щитом и головой.

Я вскочил на ноги и ударом сверху расколол топором и шлем, и череп. Раз, — сосчитал я.

Воин позади не сразу отреагировал на смерть товарища, его мышцы, должно быть, сковала валькирия Херфьётур. Но он закричал, когда я отрубил ему правую руку по самое плечо. Он закрутился, все еще скуля, и брызги из обрубка багровой пеленой застлали мне глаза. Я отшвырнул его умбоном щита и ринулся к следующему.

Он видел, как я приближаюсь. Его меч опустился вниз, его сокрушительная мощь была достойна кузнеца. Если бы удар пришелся в цель, моя ключица хрустнула бы, как ветка, кольчуга или нет, но валькирия Мист была со мной. Я увернулся, и его удар прошел на волосок мимо. Лезвие лязгнуло по шлему, так, что зубы клацнули, и, почти потеряв силу, соскользнуло с кольчуги. Перед глазами у меня все двоилось, но я был достаточно близко, чтобы не промахнуться. Короткий, яростный удар топора сбоку почти отсек ему голову. Лицо застыло в полном изумлении, голова свесилась набок, удерживаемая лишь несколькими жилами. Три, — сосчитал я, пока хлестала кровь.

Я закричал, безмолвный вопль из глубины живота, и когда я бросился на следующего мунстерца, тот дрогнул и попытался отступить. Но отступать было некуда. Натиск был слишком силен. Я зацепил бороду топора за верх его щита, рванул вниз, и когда его рука, продетая в ремни, потянула его вперед, я ударил головой. Сталь шлема превратила его нос в кашу, глаза его зажмурились от боли, и он не увидел моего топора. Еще один удар в основание шеи. Еще одна почти отрубленная голова. Еще один труп, падающий на утоптанную, мерзлую траву. Четыре.

Передо мной образовалось небольшое пространство. На другой его стороне стоял еще один мунстерец, юнец, который, казалось, обоссал штаны. Он не двигался; я рискнул взглянуть налево и направо. Там была Торстейн, ее кольчуга забрызгана красным, шлем помят, но она кромсала своего противника в кровавое месиво. Следующий воин, вставший перед ней, тоже выглядел готовым обделаться. С другой стороны от меня Мохнобород все еще был впереди, и перед ним зиял полукруг пустоты — размером с замах топора. Я рассмеялся. Мы сгоним войско Бриана с поля. Люди Лайина увидят наш успех и одержат свою победу.

Не только Один был с нами, решил я, и мой дух воспарил. Валькирии были здесь во всей своей силе, ликуя в хаосе, сея страх в сердцах наших врагов, делая их удары неточными. Векель взывал к ним перед битвой, прося о помощи. И она пришла — от Херфьётур и Мист. Хлёкк и Свейд тоже были здесь, и Скальмёльд, и Рандгнидр, Сигрдрива и другие. Не все их действия будут нам на пользу. В конце концов, они — избирающие павших.

— Углекус пал! — голос Торстейн.

Не в первый раз я подумал, не прочел ли божественный дух мои мысли.

Я не мог посмотреть, потому что Обоссанец все-таки набрался храбрости для атаки. Я позволил ему вонзить копье в мой щит и, пока он пытался его высвободить, отрубил ему правую руку по локоть. Пять, — подумал я. Его пронзительный визг оглушил меня, и я воспользовался моментом, чтобы забросить топор за спину и вырвать копье из щита. Мне это удалось, но времени снова вооружиться не хватило — на меня уже несся другой мунстерец. Этот был ветераном, в кольчуге и с топором, на норманнский манер.

Он сделал то же, что и я с четвертым, зацепив бороду своего топора за верх моего щита. Он потянул, и вместо того, чтобы мешать ему стащить щит, я рванулся вперед, как человек, толкающий застрявшее в грязи колесо телеги. Потеряв равновесие, он попятился. Вместо того чтобы раскроить мне шею, его топор просвистел над моим левым плечом.

Это позволило мне вонзить свой сакс ему в верхнюю часть бедра, как раз там, где кончалась кольчуга. Он вошел легко и глубоко. Когда я вытащил его, воин пошатнулся. Кровь хлынула, но он все еще мог сражаться. Слишком близко, чтобы как следует замахнуться, он ударил меня обухом топора по затылку, раз, другой, третий. У меня снова посыпались звезды из глаз. Еще несколько ударов, и я упаду. Воля к жизни взяла верх. Я снова ткнул вперед саксом, и колол, и колол. Лезвие заскрежетало по кости, и из его горла вырвался нутряной вопль. Его правая рука обмякла и повисла на моем плече, словно он был пьяницей, ищущим опоры, и для верности я пырнул его еще раз, вогнав сакс прямо в пах. Теплая жидкость хлынула мне на руку — доказательство того, что я перерезал там крупный сосуд.

Шесть, — таков был мой счет.

Глаза ветерана остекленели; не думаю, что он, умирая, понимал, где находится. Я задался вопросом, молился ли он Белому Христу перед боем, прося его заступничества, как мы просили наших богов и валькирий. Если и так, то это ему мало помогло.

— Ворон Бури! — голос Торстейн звучал так встревоженно, как я никогда не слышал.

Я повернул голову. Мохнобород с изумлением уставился на копье, торчащее из его правой подмышки. В ужасе мой взгляд проследил за его древком. Мунстерец, державший его, был таким же огромным, а может, и больше Мохноборода. Скривившись, он вогнал копье глубже, и Мохнобород издал ужасный стон. Он попытался поднять топор, но не смог. Копье вошло еще на ладонь в его грудь, и силы покинули его. Безвольные пальцы разжали рукоять топора, и его громадная фигура почти сложилась пополам, когда он рухнул.

Из рядов мунстерцев вырвался звериный рев. Я едва его расслышал. Гнев, раскаленная добела боевая ярость, взорвалась во мне. Засунув сакс в ножны, я выхватил топор. Когда враги ринулись вперед, словно стая голодных волков, я бросился им навстречу. В одиночку. Я сбил первого воина с ног щитом и размозжил грудь другому. Семь. Копье ударило меня в правое плечо, но кольчуга выдержала, и, увернувшись с его острия, я каким-то образом умудрился рубануть обратным хватом его владельцу по лицу. Топор рассек ему нос пополам, пробил глаз и, содрогнувшись, замер в его надбровной кости. Воя, он упал, и я прыгнул в образовавшуюся брешь, думая: восемь.

Ничто меня не остановит. Никто меня не остановит.

Я убью их всех. За Мохноборода.

Я, должно быть, зарубил еще троих мунстерцев, прежде чем, тяжело дыша, когда прямо передо мной не оказалось врага, почувствовал, как чья-то рука схватила меня за левое плечо. Я развернулся, вскидывая топор, и оказался лицом к лицу с Торстейн. Она крепко ударила меня по шлему древком топора.

— ФИНН!

Сознание вернулось. Я сфокусировался.

— Что?

Она проскочила мимо, встретила выпад копья своим щитом и убила его владельца небрежным ударом топора. Мунстерцы замялись, и Торстейн крикнула:

— Наша атака провалилась. Нам нужно отступать!

— Мохнобород…

— …не хотел бы, чтобы ты погиб напрасно! — Снова ее древко затрещало по моему шлему. — Давай!

Я хотел продолжать сражаться, но боевая ярость уходила, как иней под утренним солнцем. Внезапно осознав, что между нами с Торстейн и полусотней мунстерцев нет ничего, кроме нескольких трупов и мимолетного страха, рожденного в их сердцах моим боевым безумием, я позволил ей увести меня назад. Мы медленно двигались, не поворачиваясь спиной, и они, все еще ошеломленные учиненным нами насилием, лишь наблюдали. Вскоре мы присоединились к остальным норманнам, которые вели арьергардный бой. Я огляделся, пытаясь узнать щиты или лица. Я увидел Козлиного Банки и еще нескольких, но многих не хватало.

— Одд Углекус? — спросил я.

— Мертв.

— Имр?

— Не видела. — Торстейн подняла щит, и стрела, звякнув, отскочила от него вправо. — Что с тобой случилось?

— А?

— Если бы кто спросил, я бы сказала, что ты впал в ярость берсерка, как Одд Углекус.

Свистнула стрела, и я поднял щит. Она пробила липовое дерево, и мне пришлось сломать древко, чтобы ее вытащить.

— Может быть, — сказал я. У меня не было времени думать, а что бы это ни было, оно прошло.

— Ты был как одержимый.

— Это из-за Мохноборода, — мой голос стал глухим.

— Да, — грустно сказала Торстейн.

Мы продолжали двигаться. Ситуация была такой же или хуже по всей нашей бывшей линии. Там были Асгейр и его воины, тоже отступавшие. Я разглядел щит Стирлауга, белый с черным вороном, значит, он еще жив. Харальд был мертв, но Олейф и Арталах были невредимы. На поле боя люди Лайина тоже отступили. Мертвых норманнов и воинов Лайина было гораздо больше, чем мунстерцев или людей из Миде. Но это не означало, что потери Бриана и Маэла были легкими. Далеко нет. Их воинам крепко разбили нос. Вместо того чтобы преследовать, они просто утаскивали своих раненых и перегруппировывались.

В укрытии деревьев мы нашли Имра. Он сильно истекал кровью из раны на ноге, но огонь в нем не угас. Даже пока Векель, оставшийся с Лало, перевязывал его рану, Имр заявлял, что мы должны снова атаковать.

— Зачем? — потребовал я ответа. Боевая ярость прошла, и я видел, что мы между молотом и наковальней.

— Они не сломались в первый раз, — добавила Торстейн.

— Посмотрите на них! — сплюнул Имр. — Разве они похожи на армию, которая хочет победить?

— Они похожи на армию, которая удержала свои позиции и отбила атаку, — сказал я.

— Ты боишься, Ворон Бури? — насмешливо спросил он.

Я выпрямился перед ним.

— Спроси об этом у мунстерцев, которые умерли после падения Мохноборода!

Векель вклинился между нами и, положив руки нам на грудь, оттолкнул нас друг от друга.

— Бриан и Маэл точно победят, если вы начнете драться между собой! И Мохнобород погибнет зря.

Лицо Имра изменилось.

— Мохнобород…

— Его больше нет, и Одда Углекуса тоже, — сказал я.

— И еще добрых два десятка, — сурово добавила Торстейн.

Имр покачал головой, проясняя мысли.

— Так много?

— Везде то же самое, — сказал Векель. — Сам посмотри.

В конце концов, мы все же пошли во вторую атаку, в основном потому, что первыми это сделали люди Лайина. Норманны — народ гордый, и казалось трусостью позволить им сражаться в одиночку. Я хотел отомстить за Мохноборода, и другие тоже. Огромный не только телом, он был одним из самых любимых членов команды.

Атака тоже пошла плохо, и быстрее, чем первая. Боевая ярость больше не появлялась. Пал Козлиный Банки и еще полдюжины воинов с «Бримдира». Я был ранен в левую руку, ту, что со щитом. Рана была лишь в мякоть, но я больше не мог защищаться, по крайней мере, хорошо. Когда Имр, теперь уже с порезом на лице, сказал, что с нас хватит, никто не спорил. Мунстерцам достаточно разбили носы, чтобы они не преследовали нас в лесу, но и земли они не уступили. Так или иначе — либо пройдя через нас и по нам, как сказал Векель, либо пока мы будем смотреть, — они собирались идти на Дюфлин и на крепость Маэл-морды.

Асгейр, конечно, уже ушел, улизнув вместо того, чтобы присоединиться ко второй атаке. Мы узнали об этом от Олейфа, который не стал спорить с заявлением Имра, что пора отступать. Для него битва тоже прошла плохо; осталась, может, половина дружинников Сигтрюгга. Арталах протестовал; он хотел попытаться устроить засаду на врага в другом месте, ближе к Дюфлину.

— Нет. Все кончено, — сказал Олейф.

— Отец будет в ярости!

Олейф нахмурился.

— Да, ну, его здесь не было, не так ли?

— Так Бриан Бору и Маэл Сехнайлл просто войдут в наш город и будут делать, что захотят?

— Именно так. И любой, у кого есть хоть капля ума, не станет им мешать.

Арталах и впрямь выглядел так, будто готов был напасть на Олейфа, но у него не было шанса, потому что Лало сказал:

— Мунстерцы снова атакуют.

И они атаковали, ублюдки, большая часть их строя, с ужасающей целеустремленностью двигаясь к нам рысью. Кто-то разжег огонь в их животах. Даже если бы мы стояли и сражались, они легко превосходили нас числом четыре к одному. Сзади были еще и лучники, и они уже стреляли, высоко над головами своих товарищей.

— Уходим. Сейчас же, — сказал Имр.

Я слышал, как Арталах все еще протестовал Олейфу, когда мы начали бежать.

— Нет! Я остаюсь!

Я оглянулся. Большинство воинов Сигтрюгга отступали. Остались только Арталах, Олейф и горстка других, самых верных. Один упал, стрела в ноге, и мунстерцы взвыли от радости.

— Давай поможем, — сказал Векель, но я уже поворачивался.

Оттолкнув боль от раны в руке, сказав себе, что я все еще могу сражаться, я присоединился к братьям. Векель тоже пришел, что меня удивило. И Лало, что не удивило.

— Господин, — сказал я Арталаху. — Это неразумно. Нам следует отступать.

— Нет. По крайней мере, у одного из сыновей Сигтрюгга есть мужество.

Свирепое ругательство от Олейфа.

— Ты дурак, Арталах! Битва проиграна!

— Тогда беги.

— Твой брат прав, господин, — сказал я.

— Я остаюсь. — Он потянулся, чтобы надеть шлем, который снял, чтобы вытереть лоб.

— Прости меня, — сказал я и ударил его топором по затылку. Его глаза закатились, и я поймал его, когда он падал. Олейф разинул рот, и я сказал: — Ты собираешься мне помочь или просто будешь стоять?

— Бери его, господин, — сказал один из дружинников. — Мы задержим мунстерцев.

Олейф коротко, с благодарностью кивнул ему.

Мы подхватили Арталаха под руки, и, волоча его ноги, полушагом, полубегом двинулись на восток, к Дюфлину. Стрелы вонзались в землю вокруг нас, но это были выстрелы наугад. «Пока дружинники Сигтрюгга продержатся некоторое время, — решил я, — мы уйдем».

— Ты бы лучше не проломил ему череп, Ворон Бури, — сказал Олейф.

«Если бы не я, он был бы уже мертв», — хотел я сказать, но вместо этого пробормотал что-то банальное о том, что Арталах — крепкий парень.

Еще несколько стрел упало рядом. Но я видел впереди Имра и остальных, и мое сердце воспряло. Армия Бриана Бору, может, и идет на Дюфлин, но мы можем уйти на «Бримдире». Я не знал, куда мы отправимся. Это было не так уж и важно.

— Финн. — Это был Векель.

— Что?

— Мальчик ранен.

Олейф тоже услышал. Мы осторожно опустили Арталаха и с ужасом уставились на стрелу, торчащую из его бедра. «Случайный выстрел», — подумал я, — «попал в него совершенно случайно». И рана была серьезной. Его штаны уже пропитались кровью.

— Можешь вытащить ее, витки? — потребовал ответа Олейф. — Или сотворить какой-нибудь сейд, чтобы спасти его?

— Может быть, но мне нужно время.

— Времени-то у нас и нет, — огрызнулся я. — Большинство воинов, что остались, пали.

— Господин? — спросил Векель.

Олейф помедлил, затем снова посмотрел туда, откуда мы пришли.

— Сделай это позже. Иначе мы все покойники. — Он снова наклонился к Арталаху.

Я сделал то же самое, говоря себе, что с мальчиком все будет в порядке.

Вздохнув с облегчением, что враг оставил погоню, мы решили провести ночь в сарае. Короткий день означал, что добраться до Дюфлина одним переходом невозможно. Из команды «Бримдира» осталось двадцать девять человек, многие были ранены. Без еды мы сбились в кучу в соломе, радуясь хотя бы тому, что укрылись от ледяной ночи. Мы были не одни. Стирлауг и остатки его команды заняли другую половину сарая.

Арталах был еще жив; как только мы прибыли, Векель принялся за работу. Сначала он пел, и танцевал, и махал посохом над мальчиком. Никто не смел спросить, что он делает, каких духов призывает. Закончив с этим, он принялся за зазубренный наконечник стрелы, извлекая его с большим трудом и еще большей кровью. Кровотечение остановили прижиганием — железо раскалили на тлеющем огне. Не я один подавил рвотный позыв от запаха горелого, когда Векель погружал длинный металлический зонд глубоко в плоть бедра Арталаха. Закончив, он перевязал рану полосами ткани, оторванными от туники, и сказал Олейфу, что у мальчика есть небольшой шанс выжить. Но даже если он выживет, может начаться заражение. Тогда потребуется ампутация, что несет свои риски.

Выражение лица Олейфа, метавшееся между яростью и горем, говорило о том, что он ударил бы любого, кто принес бы такие вести, но даже сын короля дважды подумает, прежде чем напасть на витки.

На следующее утро Арталах был окоченевшим и холодным. Никто не удивился; сейд был непредсказуем, а кровопотеря — значительной. Олейф держался, но было ясно, что это его сильно подкосило. Мне было грустно — мальчик был славный, — но я также был рад, что это не я. Выражения лиц моих товарищей по веслу говорили о том, что они чувствовали то же самое.

— Отец тяжело это перенесет, — сказал Олейф. — И Харальд, и Арталах мертвы.

— Нам лучше двигаться, — сказал Имр. — Иначе он узнает, что мы проиграли, только когда этот сукин сын Бриан войдет в Дюфлин.

Олейф кивнул.

— Мы отвезем его домой. У него должны быть достойные похороны.

Меня пронзила острая боль скорби. Мохнобород, Одд Углекус, Козлиный Банки и остальные павшие лежали под открытым небом, брошенные на поле боя. Не будет им земного погребения с оружием; вместо этого их плоть с костей склюют волки, вороны и другие падальщики. Это была суровая участь, но я ничего не мог с этим поделать.

Во время перехода я нашел Имра.

— Каков твой план?

— Вернуться в Дюфлин живым.

— Предположим, мы это сделаем…

— Боги знают, что сделают Бриан и Маэл, но ничего приятного не будет. Бриан, может, и не знает, что мы несколько лет назад совершили набег на Клуан-Мак-Нойс, например, но он будет подозревать всех с драккаров.

— Будет. Тогда в Британию?

— Возможно, да.

— Мы могли бы разжиться там серебром. — Все знали, что английский король Этельред платил дань датским налетчикам, главными среди которых были Свейн Вилобородый и Олаф Трюггвасон из Норвегии. Так норманны называли Лохланн. Хотя Олаф недавно заключил мир с Этельредом, а у Свейна были свои проблемы дома, некоторые набеги продолжались.

— На это я и надеюсь.

— Нам не хватает команды. — Было больно думать об этом. Так многие больше никогда не возьмутся за весло на «Бримдире».

Имр был сама деловитость.

— Может, найдется несколько человек в Линн Дуахайлле, а если нет, то на Мэне. Там всегда есть люди, у которых слишком много свободного времени.

Долгий, холодный путь обратно в Дюфлин я провел, представляя себе набеги на поселения в Бретланде и Англии.