Диспетчер — белокурый, высокий малый с выправкой военного моряка — протянул капитану руку и весело сказал:

— Так желаю успеха, товарищ капитан.

Орлов крепко пожал протянутую руку и улыбнулся в ответ:

— Спасибо на добром слове.

Хотя он и был чуть пониже диспетчера и не служил на Тихом океане, но его прямая спина, широкая грудь и плечи говорили о его недюжинной силе.

Как и всем сильным и энергичным людям, улыбка придавала лицу капитана выражение простоты и добродушия. Оба стояли посреди просторной капитанской каюты, сверкавшей чистотой, свежим линкрустом, никелем металлических частей, медью свисающей с потолка трубы, по которой можно было переговариваться с капитанским мостиком. Из большого, почти во всю стену, окна виднелась широкая в это время года река, ее зеленые берега, редкая цепь хвойных лесов, синеющих вдалеке.

Диспетчер и капитан уже обо всем договорились. Двадцать минут тому назад диспетчер выехал навстречу пароходу «Генерал Ватутин», чтобы передать Орлову рейсовый приказ, спросить у него, что нужно доставить на судно, и пожать руку капитана, которого он уважал.

По требованию Орлова «Генералу Ватутину» был назначен стахановский караван леса, какого еще не спускал ни один судоводитель с тех пор, как река несет свои светлые воды… Пароход шел вверх за плотом, приготовленным на Дальнем рейде.

— Мы по-уральски ответим руслановцам, — сказал диспетчер, подразумевая команду волжского парохода «Руслан», которая составила стахановский план работы в навигацию третьего года послевоенной сталинской пятилетки и вызвала на соревнование всех речников Союза. — Жаль только времени на расчалку под мостом.

— Ничего, там посмотрим, — ответил капитан. Орлов не имел обыкновения хитрить и лукавить, поэтому белокурый диспетчер Байдин не обратил внимания на замечание капитана.

В рейсовом задании ясно указывалось, что на расчалку для проводки большегрузного плота под мост давалось четырнадцать часов. Байдин не мог подозревать, что в голове трезвого, расчетливого капитана Орлова, каким в управлении пароходства его все знали, зародился дерзкий план, идущий в разрез с обычными понятиями. Правда, Орлов слыл одним из лучших и смелых капитанов бассейна. Поэтому-то ему и доверили первый большегрузный воз.

Байдин чувствовал симпатию к Орлову, ему было с ним приятно, и он медлил уходить, хотя всё уже было сказано.

— Ну, не сбиваться вам с курса, — пожелал диспетчер, еще раз протянув руку капитану.

— Есть, четыре румба, — пошутил капитан, намекая на то, что Байдин, бывший штурман военного корабля, как-то на вечере подсмеивался над речниками и всё выкрикивал: «четыре румба».

Оба рассмеялись так простодушно, как могут смеяться лишь сильные, уверенные в себе люди.

Байдин вышел и, чуть прихрамывая, — последствие старого ранения, — большими шагами направился к правому борту, где за кнехты был зачален его катерок «Стрела». Тотчас же затокал мотор, и катер оторвался от судна, оставляя за собой пенистый след, прошмыгнул мимо борта, обошел вокруг судна и помчался в обратный путь.

Когда окутанный пенящимся клубом воды диспетчерский катер скрылся из виду, капитан сел к письменному столу. Стол был дубовый, такой же новый и свежий, как стены, потолок и всё в каюте и на палубе, что свидетельствовало о том, что судно только недавно сошло со стапелей судостроительного завода. Удобно расположившись, Орлов стал перечитывать рейсовое задание. Да, диспетчеры всё точно учли. На расчалку приходится терять не меньше четырнадцати часов. Тут не сэкономить.

Собственно, капитан уже давно решил провести огромный плот под мост без расчалки, и на судовом собрании команды уже обсуждался и был одобрен этот рискованный шаг.

Орлов прикидывал, сколько часов он сэкономит в фонд пятилетки. Четырнадцать часов у каждого моста! Таким образом за рейс до Астрахани можно сэкономить семьдесят часов, почти трое суток.

«Не плохо», — думал Орлов, откинувшись на спинку кресла и вытянув на столе руки. Взгляд его скользил по тихой, сверкающей солнечными бликами широкой и могучей реке, которая, как хорошо знал Орлов, таит в глубине мощное течение и коварные свалы воды.

Ширина плота, который был приготовлен для его парохода, достигала 98 метров, а ширина судового пролета моста была всего 110 метров. Ошибись он на два-три метра в заправке плота, и коварный свал воды потянет плот на устои моста, а тогда вместо плота — каша.

«Не следует ошибаться, — ответил сам себе Орлов, — и тогда ничего этого не будет». Его руки сжались в крепкие кулаки, лицо стало суровым, твердым.

Он постарался отряхнуть невольное, легкое сомнение, навеянное неведомо чем, — то ли рейсовым заданием, то ли свободным, беспечным смехом Байдина. Посмотрев на ручной хронометр, лежавший на столе, Орлов стал высчитывать, когда он подведет караван к мосту.

— В восемнадцать двадцать, — произнес он вслух. — Это хорошо. Будет еще светло.

Он встал и вышел на палубу. Легкий, свежий ветерок едва коснулся его лица. Орлов потянул ноздрями воздух и подставил под ветер щеку.

«К шести усилится», — подумал он о новом препятствии. Но в его душе уже не было ни тени сомнения.

Возле моста он приказал убавить ход и стал бросать в воду буйки, выкрашенные в белый и красный цвет. Течение относило их к правому устою моста. Орлов смотрел на буйки и на хронометр и определял силу и направление свального течения. Но ему показалось, что расчет его не точен, потому что пароход, хотя и медленно, шел в одну сторону, а буйки плыли в другую. Тогда он приказал спустить лодку, взял с собой двух матросов и велел им грести к мосту. Он стал снова бросать буйки, следя, как они отклонялись от судового хода, и что-то записывал в блокнот. Лодка подплыла почти к самому мосту. Часовой вскинул винтовку. Матросы испуганно крикнули:

— Товарищ капитан, солдат стреляет.

Орлов поднял глаза, увидел разгневанное лицо часового, добродушно улыбнулся ему и велел грести обратно к судну.

Взойдя на палубу и подняв лодку на шлюпбалки, Орлов приказал развить полный ход, а сам поглядел на барометр. Повидимому, к восемнадцати часам ветер усилится до четырех баллов и будет дуть в ту же сторону, куда сваливает течение.

Сделав все подсчеты и определив, как надо заправить плот, Орлов позвонил и сказал вахтенному матросу, чтобы вызвали первого штурмана.

В каюту постучали два раза отчетливо, сгибом пальца. Капитан по стуку узнал первого штурмана.

— Войдите.

Первый штурман, высокий и слегка сутулый малый, почтительно произнес, входя:

— Явился по вашему…

— Почитайте, — перебил его капитан и протянул бумагу со своими расчетами, — какие у вас есть замечания?

Пока штурман читал, Орлов пытливо смотрел на молодого человека. Верит он или нет в возможность такой проводки?

Орлов дал ему читать свои заметки не для того, чтобы проверить себя, а для того, чтобы убедить штурмана, что он спокойно идет и ведет команду на верное, правда, трудное, но вполне рассчитанное дело, а не намерен беспечно подвергать караван, какому-либо риску.

В это время пароход сделал поворот, и солнечный луч скользнул по лицу штурмана. Он зажмурился и опустил бумагу.

— Не согласны? Смело выкладывайте, начистоту.

— Все хорошо, Андрей Андреич, — с нескрываемым уважением сказал штурман.

— Тогда соберите команду и расскажите о расчете. Надо, чтобы все были убеждены. Через два тридцать забуксируем плот.

После ухода штурмана капитан вызвал к себе механика судна, уже седого старика с длинными белыми усами и бородкой.

— Садитесь, Николай Петрович, — сказал Орлов, почтительно подставляя стул. Он уважал своего механика, знатока дела и человека, умудренного большим житейским опытом.

— Прошу вас, Николай Петрович, самому стоять у поста управления, когда будем проходить под мост.

Эта просьба звучала приказом, и механик, конечно, понимал это. Он усмехнулся, обнажая наполовину беззубый рот.

— Всё же решились. Н-да…

Орлов серьезно и прямо смотрел в лицо механику.

— Осуждаете?

— Нет, Андрей Андреевич, просто дивлюсь. Пятьдесят лет работаю на реке, а не видел такого.

— И не увидите, потому что будете стоять в машине, — улыбнулся Орлов.

— И то правда, — рассмеялся старик. Потом добавил серьезно, с любовью: — Душа у вас орлиная, Экое выдумал, и страху нет! А меня озноб взял.

— Наговариваете на себя, Николай Петрович.

— Нет, батенька. Когда начинал работу, насмотрелся всякого народу. Хорошие были ребята, смелые судоходцы, а вот такие, как вы, только в наше, советское время…

— Ну, ну!.. Хотите курить? — сказал Орлов, вынимая из ящика стола коробку папирос. Сам он не курил, но для посетителей всегда имел папиросы.

Старик помял папиросу, закурил и с удовольствием затянулся; потом, выпустив дым, сказал:

— Я уже и сам решил у моста быть на месте и освободил вам еще двух ребят. Может, для аврала понадобятся. Отсечку дам большую, выжму из машины все.

— Спасибо, Николай Петрович.

Через два часа, точно по расчету капитана, пароход забуксировал на Дальным рейде плот, в котором было тридцать три тысячи кубометров леса, и вышел в рейс.

Почти вся команда была на палубе. Второй штурман Никитин поднимал вымпел и пока он оттягивал канат, матросы молча стояли вокруг. Потом сине-красный вымпел затрепетал на мачте.

— Наш стахановский рейс начался, — сказал кто-то, и ветер донес слова на мостик, где спокойно, положив руку на перила, стоял капитан.

«Хорошо, что так думают», — решил он.

Плот огромным темнокоричневым полем растянулся позади. Буксирные канаты, связывающие судно с плотом, казались тонкими черными нитями. На берегу несколько сплавщиков стояли неподвижно без шапок. Матросы, кочегары, масленщики — все, кто был на палубе, смотрели во все глаза на этот необычный плот.

Минута была торжественной. Все как бы застыли на месте. Даже шустрый юноша в погонах главстаршины — судовой радист Лёня, непоседа и насмешник, с живыми глазами и веснущатым носом, прижался к баку и с полуоткрытым ртом смотрел на плот.

На конце плота, у казенки, двигались фигуры людей, на далеком расстоянии казавшихся ненастоящими.

Капитан тоже смотрел на плот и находил, что он хорошо идет. Его любовь к расчетам, даже в эту торжественную минуту, не изменила ему. Орлов в уме прикинул, что если бы такую массу леса нужно было перевезти по железной дороге, то понадобилось бы не меньше трех тысяч вагонов и около тридцати паровозов. А тут ведет один пароход. Славный, могучий. Как он режет воду! Какой корпус! Да, он заслужил имя, которое носит!

Через какие-нибудь полчаса к виду необычного плота стали привыкать. Все разошлись по своим местам, и на палубе остались лишь вахтенные.

Прошло еще два часа. На судне было тихо. Солнце спускалось к закату и не так ярко палило. Ветерок давал себя чувствовать: то хлопал вымпелом, то посвистывал в вантах.

На небе куда-то спешили тучки, и вода уже не искрилась золотыми бликами, а подернулась мелкой рябью. Из-под гребных колес вырывались бурные пенистые валы и бежали назад, ударяясь о плот; брызги воды поднимались вверх и падали на бревна…

Орлов видел, что плот хорошо идет и поддается управлению. Ветер не действует на него.

— Так держать, — сказал он рулевому.

— Есть так держать.

Рулевой Костя Проскуряков, совсем еще молодой человек, вторую навигацию плавал с капитаном и так привязался к нему, что постоянно вертелся у него на глазах в надежде, что капитан поручит ему какое-нибудь дело или просто за чем-нибудь обратится к нему. Его так и тянуло к капитану. Теперь он с обожанием поглядывал на широкую спину Орлова, сидевшего у открытого окна штурвальной рубки.

А Орлов и не подозревал, что он служит предметом столь восторженного обожания, и спокойно изучал направление усиливающегося ветра.

Барометр падал. Орлов видел, что дело идет к шторму. До моста оставалось плыть не больше часа. Впереди уже виднелись, будто нарисованные тушью, тонкие, темные линии моста. Издали он казался хрупким, паутинообразным созданием, которое неминуемо должен разнести этот тяжелый, огромный караван. Ведь плот имеет под водой толщину в два метра плотно сбитых бревен, площадью почти в полквадратных километра.

Надо во что бы то ни стало проскочить мост до начала шторма, — решил Орлов.

Сила ветра уже доходила до четырех баллов. Дело осложнялось. К счастью, ветер дул в том же направлении, куда двигался плот. Орлов встал с табурета, спокойно отодвинул его в сторону, взглянул на машинный телеграф, на циферблате которого стрелка застыла в положении «самый полный», секунду подумал, затем позвонил в машинное отделение и приложил ухо к переговорной трубе. Когда до него донесся голос механика, он сказал в трубу:

— Николай Петрович, прошу, добавьте сколько можно.

Старому механику он всегда говорил «прошу» и это не мешало старику воспринимать «просьбу» капитана как самый строгий приказ.

— Есть самый полный, — услышал он в ответ. — Что — уже мост?

Орлов отнял ухо от переговорной трубы и приложил губы:

— Нет еще; осталось километров шесть.

Все движения капитана были спокойны, обдуманы и без малейших признаков нервозности.

Таким видела его команда, и таким был он на самом деле. Лишь строгое лицо его говорило о серьезности момента.

Уже часа два назад караван прошел расчалочный рейд. Там надо было поставить на якоря половину плота, потом спустить вторую половину под мост до нижнего рейда, а после этого вернуться за первой половиной.

Начальник рейда и рабочие ждали караван, и когда он прошел мимо, не останавливаясь, отчаянно замахали ему шапками. Какой-то мужчина побежал по берегу за пароходом. Начальник что-то кричал в рупор, но ветер уносил его слова и их нельзя было разобрать.

Орлов догадался и весело махал рукой, дескать, «всё в порядке».

Вероятно, с рейда по телефону сообщили в управление, но оттуда не было никаких радиограмм. Повидимому, на рейде испорчен телефон. Орлов сейчас подумал об этом с некоторым удовольствием: не будет радиограмм, на которые нужно отвечать и давать объяснения.

Орлов взглянул на мост и увидел, как по нему медленно двигался поезд, казавшийся маленьким, будто игрушечным.

— Пора, — подумал он и приказал матросу звать всех наверх.

Речники собрались на палубе — одни немного взволнованные предстоящим, другие сосредоточенные и спокойные, третьи нетерпеливые; всем, вероятно, казалось, что сейчас они совершат подвиг. Тут же стоял первый штурман, спокойный, как и сам капитан, но от напряжения сутулившийся больше обычного. Орлов внимательным взглядом обвел команду и сказал, просто, будто продолжал начатый разговор:

— А зачем волноваться? Не надо. Вот Иванову кажется, что он на штурм рейхстага идет. Так?

Иванов — молодой матрос, на фланельке которого была нашита ленточка медалей, полученных за взятие нескольких городов, в том числе и Берлина, действительно волновался и нервно теребил рукав соседа.

Орлов продолжал уже вполне серьезно:

— Риска нет, волноваться не надо. Наше речное дело всегда трудное, потому что мы имеем дело со стихией. Но мы ведь советские люди, чего ж нам бояться трудностей? Так я говорю? — обратился Орлов к пожилому второму помощнику, бывшему лоцману.

— Совершенно верно, Андрей Андреич! — ответил второй штурман.

— Ну вот, — продолжал Орлов, — мы хотим пройти без расчалки с большегрузным возом и пройдем, потому что можно пройти. Не ходили раньше? Что ж такого. Мы начнем, и другие пойдут. Нужен ли нам вспомогательный пароход? Тоже нет. Других провожают, а мы сами пройдем; а потом и другие откажутся от вспомогательных пароходов, и нашему государству будет большая выгода, а нам честь и слава, как пионерам этого дела. А от вас, товарищи, требуется только спокойствие, быстрое и точное исполнение моей команды. В успехе не сомневайтесь!

Орлов взглянул вдаль, не повышая голоса, скомандовал:

— По местам! — Повернулся и пошел к трапу, ведущему на мостик.

Топот ног расходившихся по местам людей гулко отдавался на железной палубе…

В это самое время радист Лёня, надев наушники, сидел в радиорубке и проклинал свою радиотехнику и всех управленческих радистов, выдумавших злокозненную сетку, из-за которой он лишился участия в проводке плота. Он прикован к столу и должен ждать, не вздумается ли кому-нибудь в управлении послать радиограмму «Генералу Ватутину». А рядом, на палубе, топчут чьи-то ноги и явно что-то происходит. От нетерпения у радиста Лёни нос покрылся маленькими капельками пота. Воображение его рисовало страшные картины столкновения плота с мостом, и он видел себя в роли героя, бросающегося на выручку. Он не представлял себе, в чем может заключаться спасение, что нужно будет сделать, потому что не признавался никому, даже себе, что впервые плавает на плотоводе.

Среди всех этих размышлений привычное ухо Лёни уловило в эфирном хаосе то, что касалось его.

— Говорит Ландога, говорит Ландога. «Генерал Ватутин», даю счет для настройки… один, два, три… пять… четыре, три… Даю счет для настройки…

Лёня встрепенулся, вытер рукавом пот с лица и закричал в микрофон:

— Я «Генерал Ватутин», слушаю вас…

Через две минуты он записывал:

«Почему не расчалились? Если решили без расчалки, высылаем два вспомогательных парохода. Сообщите, где находитесь. Диспетчер Байдин».

Пока капитан читал радиограмму, Лёня с капитанского мостика жадно оглядывал положение каравана. Его цепкий, быстрый взгляд успел заметить легкие барашки на волнах реки, катившихся к противоположному берегу; мост, теперь уже совсем близкий и казавшийся огромным, каменные устои, на которых сверкали зеленые огоньки; за мостом на берегу заводские трубы, из которых валил дым и, уносимый ветром, стлался над рекой, как черный шатер, затемняя солнце.

А пароход шел почти у самого берега. За ним тянулось огромное коричневое тело плота. Лёне показалось, что плот ни за что не пройдет в пролет, что он шире пролета. На палубе у «вожжевых» стояли матросы наготове, носовая лебедка шипела и травила правую «больную».

— Запиши, — проговорил капитан. — От вспомогательных пароходов отказываемся. Идем без расчалки. Успех обеспечен техническим расчетом и стахановской работой команды. Капитан «Генерала Ватутина» Орлов.

Лёня опустил карандаш и посмотрел в лицо капитана. Его широкий лоб, густые брови, глубоко сидящие глаза, — все крупные черты его лица дышали спокойствием и силой, и Лёне стало ясно, что если капитан захочет, то устои раздвинутся и пропустят плот. И уверенность его была так велика, что он неистово кричал в микрофон, вызывая радиостанцию управления, а потом сделал выговор управленческому радисту — «Вас, мол, не дозовешься» — и стал читать текст радиограммы так, точно это был не текст капитана, а его собственный:

«…стахановской работой команды всего судна. Умрем, но пройдём… Капитан Орлов».

А когда щелкнул аппарат, он спохватился, включил снова, крикнул «постойте», но было уже поздно. Управленческий радист не отвечал. Радиограмму, видимо, унесли.

На палубе в это время наступили самые трудные минуты. Действие ветра и свального течения начало заметно ощущаться: плот сносило к середине реки.

По расчету Орлова плот надо было прижать к левому берегу, чтобы пароходу можно было двигаться вперед и вести головную часть секционного плота; а когда пароход дойдет да моста, свал и ветер сдвинут хвостовую часть.

Орлов снял трубку телефона, связывающего пароход с плотом, и приказал отдать оба якоря и лоты. Тотчас на конце плота засуетились фигуры людей, и через пять минут телефонный звонок оповестил капитана, что лоты и якоря на дне. А еще через десять минут плот стал понемногу выправляться.

— Потравить правую «больную».

— Есть потравить…

Заработала лебедка, и стальной трос натянулся. Плот всё еще не выпрямлялся, а пролет приближался. На одну секунду у капитана мелькнула мысль: не опоздал ли он с заправкой, успеет ли выпрямиться плот.

Но расчет капитана был правильным. Ветер и свальное течение сталкивали на середину хвостовую часть плота. И это было во-время. Орлов потянул рычаг, и пронзительный свисток поплыл над рекой, извещая, что караван идет под мост. Пароход вошел в пролет. На палубу легли тени от ферм, и свет померк. Плот еще не вошел под мост, но вот голова его вползла, всего на расстоянии трех метров от левого устоя. Это было действительно страшное, захватывающее дух зрелище.

Леня, сеанс которого уже закончился, стоял на корме с полуоткрытым ртом и замирающим сердцем.

Сзади тянулся огромный плот, точно натянутое, прямоугольное поле. Шли так близко от устоя, что слышался плеск; воды о камень. Лёне казалось, что середина плота неминуемо наткнется на устой. Он оглянулся, хотел крикнуть.

Капитан стоял на мостике возле рубки и смотрел на хвост. Он что-то сказал рулевому и улыбнулся. И тяжесть спала с сердца Лёни. И только сейчас он увидел, как маленькие белые барашки наскакивали на плот и пенились, разбиваясь. Только теперь он почувствовал, ветер, отжимавший плот от берега. Пароход вышел из-под моста, и на палубе сразу стало светлее. Вышла и передняя часть плота, а позади еще тянулось длинное поле.

Навстречу каравану по реке быстро катился сплошной клубок пены. Капитан прищурил глаза.

— Никак «Стрела»? — удивился он.

Это, действительно, была «Стрела».

Когда Байдину в диспетчерской управления подали радиограмму с «Генерала Ватутина», он сначала обрадовался и проговорил вслух:

— Молодец Орлов! Настоящая морская душа.

Потом его смутили последние слова «…Умрем, но пройдем». Что это значило? Такая патетика вовсе не свойственна Орлову. Видимо, положение было серьезным.

Байдин приказал оператору связаться по радио с «Генералом Ватутиным», а сам пошел к главному диспетчеру Якову Чуднову, человеку очень спокойному и рассудительному, и показал ему радиограмму. Чуднов покрутил рыжеватый ус и сказал:

— Что ж, хорошо. Не придется срывать пароходы на помощь. Кабы все так!

— А не кажутся вам странными последние слова?

Чуднов еде раз прочел, покрутил правый ус, потом левый и сказал:

— Да, Орлов так не писал никогда. Что ж, выезжайте. Наверно, напутано в радиограмме.

И вот теперь Байдин мчался на своей «Стреле», зарывавшейся в воду и обдававшей его каскадом брызг. Он объехал вокруг плота и через соседний пролет спустился к борту «Генерала Ватутина». Когда мотор затих, хвост плота уже выходил из-под моста.

Пока матросы принимали чалку с подпрыгивающего на волнах катера, Орлов приказал плотовой команде поднять лоты и якоря. Затем позвонил в машину и сказал в переговорную трубу:

— Николай Петрович, мост пройден. Спасибо. Можно нормальную отсечку.

И он сошел вниз, уступив место старшему штурману. Встретив Байдина, Орлов выразил ему прежде всего сочувствие:

— Здорово промокли? Куда вы? Далеко?

Байдин покраснел, потому что ему сделалось неловко. Он видел, что на судне полное спокойствие. Мост пройден без расчалки и вспомогательных пароходов, и капитан об этом даже не вспоминает, будто это было простое дело. Зачем он приехал?

Но так как Байдин не умел лукавить и притворяться, то сказал прямо:

— К вам. Меня смутило вот это. — Он протянул скомканную бумажку. Капитан быстро пробежал ее глазами и, подняв голову, произнес в недоумении:

— Не понимаю. Я не писал последних слов. Вызовем радиста.

Байдин снова вспыхнул, но уже от радости. С его кителя падали капли воды и на полу вокруг ног образовалась лужица.

— Переоденьтесь, просушим ваш китель, — предложил Орлов.

Когда подходила «Стрела», Лёня забеспокоился и пошел в рубку, хотя время сеанса уже истекло. Сняв наушники, он стал слушать, делая вид, что сосредоточен. Но он слышал, что делалось на палубе и ждал, что вот-вот откроется дверь и к нему войдут капитан и диспетчер. Дверь, действительно, открылась; в нее заглянул матрос и сказал:

— К капитану.

Лёня положил наушники и с растерянным видом поплелся на палубу. В сущности, ведь вся команда так думала, и он ничего плохого не написал… И эта мысль его подбодрила и даже придала смелости. Он решительно открыл дверь капитанской каюты и бойко отрапортовал:

— Явился по вашему приказанию…

Орлов протянул ему радиограмму.

— Как это произошло?

Лёня с недоумением читал ее, точно впервые видел эти слова, дерзко поднял голову, чтобы солгать… и закрыл рот.

Капитан смотрел ему прямо в лицо и весь лёнин апломб мигом улетучился. Он опустил голову и молчал, Молчал и капитан.

— Вся команда так думала, — произнес немного погодя Лёня.

— Где мой текст?

Байдин, внимательно следивший за этой сценой, добродушно улыбнулся. Он с первой минуты понял, что это сам радист решил «умереть или провести плот».

Орлов молчал. Лёня не смел поднять головы.

— Впредь не ошибайтесь, — сказал, наконец, капитан спокойно, не повышая голоса.

Лёня кивнул и, получив разрешение, вышел, прошмыгнув в радиорубку, затянул шторкой окно и опустился на диван. Он с обожанием думал о капитане и мечтал, что когда-нибудь капитан испытает его в большом деле…

— Ну, я поеду, — сказал Байдин. — Теперь с нормальным возом постесняются требовать вспомогательный пароход…

Орлов кивнул:

— А ведь прав этот парень, — сказал он. — Вся команда была уверена, что можно итти так. Согласись теперь я на наши вспомогательные толкачи, команда сочла бы меня трусом и извозчиком. Можно и нужно отказаться раз и навсегда от вспомогательных.

— Вы пройдете под мост без вспомогательного. Уже прошли. А другие?

— Научим и других, — ответил Орлов. — Вспомогательный пароход для плотокаравана — это скорей психологическая помощь. Кто-то, мол, помогает: не так страшно. Не сочтите это парадоксом, но вспомогательный пароход приносит только вред. Мой плот растянулся на полкилометра, а пароход носом нажимает в одну точку плота, давит, отталкивая. Плот деформируется, разрушается бортовая ошлаговка. Это не на железной дороге, где двойная тяга помогает преодолеть подъем. Здесь достаточно мощности моего парохода… И всё дело в умении справиться со свалами точной заправкой. Вам не приходилось видеть, как из-за неправильной заправки течение сваливает плот вместе с двумя вспомогательными пароходами? Э, да что говорить… В пароходстве на каждом совещании толкуют, что тяги нехватает, а на каждом перекате ставят вспомогательный пароход. Это расточительство; моя команда и я не хотим участвовать в этом расточительстве. Надо умело использовать тормозное и становое железо. Это дешевле вспомогательного парохода и, поверьте, надежнее!

Байдин минуту молча жал руку капитану и с удовольствием думал: «Вот это человек, вот это человек! Какой моряк из него бы вышел!»

Потом Байдин улыбнулся, и на щеках у него появились две морщинки.

— В течение суток у вас экономия четырнадцать часов. Если так дальше будет…

— То пятилетку в три с половиной, — закончил Орлов, улыбнулся, и лицо его стало добрым-добрым.

Когда диспетчер садился на катер, ветер внезапно стал утихать, барашки набегали реже, небо очистилось от туч, и последние лучи заходящего солнца золотили воду у берегов.

— Счастливого плавания! — крикнул Байдин.