День был сырой, пронизывающий, холодный. Мелкий дождик моросил часа два сряду, потом перестал, но небо не посветлело. Низкое, осеннее, оно наводило уныние. Весь день в цехе горел свет и, хотя еще не наступил отопительный сезон, батареи были жарко накалены. Вода в затоне поблескивала сталью, и от нее тоже веяло холодом. Голые ветки кустарника на острове говорили о том, что суда скоро придут на зимовку.

Петя Глебов не замечал ни сырости, ни холода, ни осеннего уныния затона. Ему было жарко, щеки горели, он ходил по заводскому двору с расстегнутым воротом, без ватника. Его бригадир, Кузьма Парамонович, раз пять уже говорил ему:

— Смотри, Петя, простудишься. Что форсишь?

Петя беспечно отшучивался:

— Что вы, Кузьма Парамонович, жарища какая.

Сегодня он работал с необыкновенным подъемом. Под руками всё у него горело, спорилось. Шутя он сварил три кожуха. Сварочный аппарат казался невесомым. Голубая дуга вспыхивала, озаряя небо, и через несколько минут весь электрод укладывался в плотный шов на угольнике. Руки Пети делали свое дело, голова быстро соображала, а сердце было переполнено радостью.

Так он проработал до обеда. А после перерыва стал работать с еще большим азартом, точно хотел обогнать время. Изредка поглядывал он на часы, висевшие в конторке мастера за стеклянной перегородкой.

— Что с тобой? — заметил Кузьма Парамонович, глядя на Петю поверх своих старых очков. — Ты будто сам не свой. На-ка выпили вот это по шаблону.

— Ничего, так, — немного смутившись, ответил Петя и улыбнулся, как может улыбаться двадцатилетний юноша с синими глазами и длинными, как у девушки, ресницами, в душе которого таится что-то радостное и большое.

Петя был электросварщиком в бригаде Кузьмы Парамоновича. Бригада состояла всего из четырех человек: Мити Сыромятника, Сергея Шеина, Пети Глебова и самого Кузьмы Парамоновича. Все они были котельщиками и умели слесарить. У каждого была своя специальность. Петя, например, занимался главным образом электросваркой и слыл в своей бригаде незаменимым специалистом, хотя в сварке кое-что смыслил и Митя Сыромятник.

Бригада была дружная, каждый норовил помочь товарищу. На доске почета их фотографии висели рядом, и все они, за исключением Кузьмы Парамоновича, сидели за одним столом в девятом классе вечерней школы.

Кузьма Парамонович — приземистый, кряжистый, пожилой мужчина с аккуратно подстриженными усами — любил всех ребят бригады и по-отечески относился к ним. Ребята уважали и слушались его. В затоне говорили о них: «Все парамонычевские как одна душа», и бригаде всегда поручалось самое спешное и ответственное дело.

В прошлое воскресенье Петя попал в оперный театр к началу третьего действия «Князя Игоря». Он сел на свободное место рядом с светловолосой девушкой. Действие происходило в половецком стане. Взглянув на сцену, Петя наклонился к девушке и спросил, не Кузнецов ли сегодня поет князя Игоря. Девушка окинула его взглядом больших серых глаз, но не удивилась вопросу и шопотом ответила, что Кузнецов — тенор, а князя Игоря поет баритон.

Петя смутился, почувствовал, что краснеет, и больше ни о чем не спрашивал.

Последние ноты певца потонули в буре аплодисментов. Вспыхнул свет. Петя залюбовался сидевшей с ним рядом девушкой, ему нравились ее волосы, уложенные в красивую прическу, ее простой, аккуратный костюм, который очень шел к ней.

Девушка спросила, понравился ли ему Кончак. Петя отвечал утвердительно, хотя в душе считал, что у Кузьмы Парамоновича бас сильнее. Он немного оробел, и язык его точно прилип к гортани. Но девушка обращалась к нему с милой простотой; голос ее, низкий, грудной, совсем очаровал Петю и смущение его быстро рассеялось.

Девушка охотно два раза прошлась с Петей по фойэ.

Прозвонил третий звонок. Они снова сели рядом на свои места.

Петя не помнил, как получилось, что он попросил разрешения проводить ее. Она отказалась, но предложила немного посидеть в театральном сквере.

Петя не представлял себе раньше, что так хорошо сидеть вдвоем на влажной скамье, возле которой тускло поблескивали лужицы, а земля в цветочных клумбах лоснится под светом матового фонаря. Он не знал, что может быть так приятно обрывать внезапно разговор, когда одинокий прохожий, подняв воротник, торопливо проходит мимо и под его ногами шуршат давно опавшие листья, а потом невольно провожать прохожего глазами, пока он не скроется за голыми и темными деревьями, и вновь продолжать тихую беседу…

Девушка встала со скамьи, когда у нее озябли ноги. Она согласилась вновь встретиться в субботу в восемь часов вечера около кино.

В тот вечер Петя узнал только то, что девушку зовут Верой. Больше он ничего о ней не знал.

Всю неделю Петя думал о предстоящей встрече, строил планы, ругал себя за то, что мало читает, решил еще раз с начала до конца посмотреть «Князя Игоря»… Засыпая, он слышал грудной голос своей соседки, видел ее ясное открытое лицо, вспоминал то одно, то другое ее движение, придумывал, что сказать ей.

Сегодня он поедет в город с семичасовым поездом и полчаса подождет. В прошлый раз Вера ушла в сторону почты, значит к кинотеатру она теперь подойдет со стороны здания обкома, и ему лучше всего ждать ее у левой витрины. Он еще издали увидит ее и пойдет ей навстречу.

Петя еще раз заглянул в конторку мастера. Было пять часов. Оставался еще час. Как медленно тянется время!

В половине, шестого раздался гудок парохода, и через несколько минут послышалось шлепанье плиц, потом пароход бросил якорь как раз напротив окна.

— Вот и первый пришел, — сказал Петя.

Кузьма Парамонович покачал головой.

— Рановато, еще плавать можно.

Петя не заметил, как в цех в конторку мастера вошел главный инженер. Потом к верстаку Кузьмы Парамоновича подошла нарядчица и сказала, что его требуют к мастеру. И на это Петя не обратил внимания. Оставалось еще несколько минут. У Пети, как и у всех членов бригады Кузьмы Парамоновича, выработалась привычка прекращать работу только после гудка и ни минутой раньше. Поэтому он не складывал инструмент, а продолжал выпиливать, хотя ему не терпелось скорей переодеться и побежать на станцию, чтобы, чего доброго, не опоздать на пригородный поезд.

И вот, наконец, протяжно завыл заводской гудок. Петя обрадовался. Никогда в жизни ни один звук ему не был так мил, как этот пронзительный гудок. Он быстро собрал в ящик инструмент, сложил работу, стряхнул опилки с верстака, достал с подоконника свои защитные очки, похожие на шоферские, которыми он защищал глаза, когда точил сверла на наждаке. Все это он делал почти автоматически. В это время он мысленно рассчитывал каждую минуту. До поезда оставалось 25 минут. Он успеет добежать домой, умыться, надеть синий костюм и еще за несколько минут прийти на станцию. Мать будет приставать с обедом. Где там обедать! Он купит на станции два бутерброда и съест их в поезде.

— Ребята, ребята! — выходя из конторки, кричал Кузьма Парамонович. Петя машинально раскачивал на пальце очки, поджидая бригадира.

— Уронишь очки, — заметил Кузьма Парамонович, подходя. — Так вот, ребята, конечно, пароход не на зимовку пришел. Нам срочная работа. Надо сделать ледовую насадку на носу судна. И очень спешно, часа за три. Еще до того, как ляжет туман, пароход должен добраться до Иньвенского рейда, а утром оттуда взять последний плот на Сталинград. Чуете? На Сталинград!

Очки сорвались с петиного пальца и упали на пол.

— Экий ты, — сказал Кузьма Парамонович и тут же осекся.

Петя был очень бледен.

— Что с тобой? — спросил бригадир.

Петя ясно видит, как Вера подходит к витрине кино со стороны здания обкома, оглядывает толпу, разыскивая его, потом останавливается в тени у подъезда и ждет пять, десять, пятнадцать минут, а может быть и полчаса. Затем медленно идет домой в сторону почты, оглядывается в последний раз, окидывает взглядом толпу и уходит совсем. Петю охватывает озноб. Ему хочется крикнуть: «Подождите!»

— Что с тобой? — повторил Кузьма Парамонович. Петя нагнулся и поднял очки.

— Ничего, очки разбились.

— Не дури. Может, заболел?

Петя уловил участие в голосе бригадира.

— Заболел? — удивленно повторил он и сообразил, что только сегодня, на один вечер, можно заболеть… Он поднял голову, встретил взгляд бригадира и тотчас опустил глаза.

— Не знаю, может, и заболел.

— Говорил ведь, не ходи по двору без ватника. Экий ты, право. Своевольничаешь. — Кузьма Парамонович почесал затылок и наморщил лоб.

— Да. Сварки-то много будет, — проговорил он в раздумье, — вот ведь как некстати!.. Не задержать бы пароход… Ну, уж делать нечего. Ступай домой, да скажи матери, чтобы тебе водку с аспирином дала. Хорошо помогает.

Петя медленно вышел из цеха, У него уже не было того чувства окрыленности, которое двигало им весь день. На душе было тягостно. Ему не хотелось ни торопиться, ни оглядываться назад… Он не ускорил шаги, когда, взглянув на часы, висевшие на углу здания цеха, увидел, что остается только 19 минут, и если не поторопиться, то можно опоздать на поезд. Он пытался думать только о Вере и представлял себе ее волосы, прическу, глаза, рот. Ему хотелось услышать ее голос.

Но перед глазами стоял Кузьма Парамонович с наморщенным лбом, а в ушах звенел его бас:

— Скажи матери… Хорошо помогает?..

Чем ближе Петя подходил к воротам, тем медленнее становилась его походка, точно он умышленно старался задержаться. У проходной образовалась толпа. Пете не хотелось толкаться, и он отошел в сторону, терпеливо дожидаясь, пока пройдут рабочие. Воображение его рисовало, как Митя возится у аппарата, а Кузьма Парамонович нервничает.

Какой Митька сварщик! Он сваривает, как сапожник. Прихват еще он сделает, а настоящий шов — ни за что! И впрямь они задержат судно. Осенью потеряешь день — не вернешь. Плот могут и не вывезти. Кузьма Парамонович, наверно, сейчас жалеет его, Петю. И завтра придет домой проведать.

Часы над входом показывали, что остается всего четырнадцать минут. Петя глядел на циферблат долго, будто изучал цифры, и думал, что уже не успеет переодеться, но на поезд еще можно попасть, если только сменить ватник на пальто.

Проходная освободилась. Петя машинально прошел в дверь.

Его остановил голос вахтенного: «пропуск».

— Сейчас найду, — ответил Петя, щупая карманы.

— Надо приготовлять, — недовольно проворчал вахтенный, — станьте в сторону.

Петя нащупал пропуск, но медлил предъявить его и стоял в нерешительности.

— Нашли пропуск? — спросил вахтенный.

Что-то толкнуло Петю сказать:

— Нет, забыл в цехе.

— Проходи назад, — сердито сказал вахтенный, — нечего тут стоять.

Отрезав себе путь к выходу, Петя почувствовал облегчение и вернулся во двор. Вечер уже давно наступил. Окна цехов были ярко освещены, на дворе горели фонари, и их свет отражался в реке. У самого берега стоял пароход, сверкая огнями. Чем ближе Петя приближался к цеху, тем шире он шагал и тем легче становилось у него на душе. Он не задержался у часов, висевших на углу здания цеха, а лишь бегло взглянув на них, подумал, что если не заходить домой, а прямо побежать на станцию, то можно еще успеть. Но он шел в обратную сторону…

Петя почти вбежал в цех. Над аппаратом возились Митя Сыромятник и Шеин, а Кузьма Парамонович, наклонившись, что-то говорил им. Когда Петя открыл дверь, бригадир подняв голову, лицо его посветлело, он пробасил:

— Петька, ух, молодец!

Через несколько минут сварочный аппарат уже гудел, а Петя заваривал первый лист.

Пока подготовляли другой, Петя загляделся на реку. Она была похожа на мокрый асфальт панели около «Художественного»… Вера ждет… Быть может, в эту самую минуту уходит… Сколько пробыло с тех пор, как он вернулся? Час? Полтора?.. Вот она уходит, медленно, нехотя, оглядываясь. Как ясно он видит сейчас ее лицо, улыбку, глаза!

«Ничего, Вера, не обижайтесь. Я всё равно разыщу вас, мы обязательно встретимся. А если бы вы знали, почему я остался! Для Сталинграда! И товарищей не подвел…», — думал Петя.

— Эх, Петя, и выручил же ты нас! Завтра сам приду лечить тебя, — сказал Кузьма Парамонович. И в голосе его прозвучала отеческая теплота.

— Да я уже здоров, — весело улыбнулся Петя и закрыл лицо щитком.

Через минуту небо, река, островок и кустарник озарились ярким голубым светом и всё вокруг, казалось, потеплело под его лучами…