Родился я в Ленинграде в 1931 году. Когда началась война, наша семья решила – что бы ни случилось – оставаться в Ленинграде. Так вместе с тысячами ленинградцев мы очутились в блокаде. Помню, как из нашей и соседних квартир выносили мертвых. Люди умирали тихо. Вначале голод мучил, как пытка. Но потом все ощущения притуплялись. Даже есть уже не хотелось.
Голод – это запомнилось мне сильней всего. Как-то незадолго до прорыва блокады мы с дружками залили во дворе дома каток. Вытащили из чуланов коньки, прикрутили к валенкам, вышли на лед. А кататься не можем. Вспоминаю блокаду и вижу перед собой не мертвых, не бомбежки, не разваленные взрывами дома, а этот несчастный каток и на нем нас, отощавших ленинградских парней.
От одного знакомого узнал я о ЛАУ – Ленинградском арктическом училище. Понравилась форма у ребят – красивая: тельняшки, клеш… Вдобавок в училище радиотехнический факультет. Подал документы. Конкурс 8 человек на место, но я ничего – выдержал, поступил.
Ни о каком Севере понятия не имел. Впервые увидел его в 1954 году, когда проходил практику на Земле Бунге (Новосибирские острова), где строил радиомаяк для нужд Севморпути.
Городскому комфорту я не завидую. С чего у людей появилась такая тяга к вещам? Но ведь вещи – это еще не жизнь.
Жизнь – это когда на «Беллинсгаузене» в Антарктиде к нам прилетали белые куропатки. Их белизну невозможно описать. Мы их прикормили, и они, как домашние голуби, жили вокруг нас.
Я открывал станцию «Беллинсгаузен». Я был в числе русских людей, которые после 150-летнего перерыва вновь пришли в эти края. Можно ли это забыть?
Кстати сказать, я пытался. После Земли Бунге три года провел на мысе Раздельном. Надоело до чертиков. Ушел работать на Ленинградский телецентр. Служба хорошая. Зарплата подходящая. А покоя нет. Терпел, терпел, три года терпел, думал, что пройдет, но не прошло. Видно, на Севере, кроме магнитного полюса, есть еще какой-то другой.
Что тянет меня туда? Что влечет? Не знаю. Не могу объяснить. Это тайна. Загадка. И дай бог, чтобы никто никогда ее не разгадал. Хорошо жить, когда в сердце есть место для тайн.
Думал ли я когда-нибудь, что судьба занесет меня на полярную льдину? Нет. Никогда. Жизнь моя тихо и спокойно протекала в местах, где ветры, морозы и снегопады не превышают стандартных среднерусских величин. Учился я в электромеханическом институте имени Бонч-Бруевича, который, понятное дело, не специализируется на подготовке кадров для высоких широт. Поэтому Север для меня – это счастливая случайность. Это неожиданный выигрыш, который выпал на мою долю. И этот выигрыш теперь навсегда мой.
Почти все на СП оказалось не таким, каким я представлял. И сама льдина, и строительство лагеря, устройство отопления, и проводка электроэнергии, и даже баня. Но самое главное – трудности физические, несмотря на то, что их было достаточно, оказались легче трудностей моральных. Оторванность от Большой земли, от родных, жизнь в маленьком коллективе в течение длительного времени переносятся значительно тяжелее, чем самая трудная физическая работа.
В газетах и журналах часто приходится читать об «арктической болезни» – болезни, которая навсегда притягивает человека к Арктике. И хоть эти фразы стали уже довольно избитыми, я могу сказать, что испытываю нечто похожее… Хочется снова в Арктику, хочется снова полной грудью вдохнуть сухой морозный воздух, почувствовать грудью крепость арктического ветра.
Послушать – глазами – цветную симфонию полярного сияния. Это сбудется.
У меня характер бродяги. Давно забыл, что это такое – сидеть на одном месте. Для меня сидеть дома и почитывать газетки невмоготу.
Захватил войну. Успел повоевать. А потом началась моя рабочая и одновременно кочевая жизнь. Монтировал краны. Нынче здесь, завтра там. Такая у полярника жизнь – дома чувствуешь себя, словно в гостях. Засиделся малость, и уже неудобно становится. Дескать, пора и честь знать.
Работа везде работа. Только в городе немножко не так. Здесь бок о бок с тобой трудятся десятки, сотни, тысячи людей. Порой тебя среди них не разглядишь. А на СП мы с помощником у всех на виду. Можно сказать, в центре внимания.
Я с Севера не вылезаю, бывал и в Антарктиде. У меня для жизни есть все – отличная квартира, машина и прочее… «Так какого же черта тебе дома не сидится? – спрашивает меня родня. – Везде побывал. Все повидал. Не пора ли угомониться?» А я не могу. По натуре я не лирик. Но есть чувство, которое нигде не испытаешь отчетливее и острее, чем на Севере. Я говорю о своей нужности людям, когда без твоей работы может остановиться общее дело, когда твой успех – это успех всей нашей братвы.
О Севере я мечтал так давно, что теперь уже кажется, будто эта мечта вместе со мной родилась. С детства люблю Джека Лондона. Запоем прочел все его собрания сочинений. Разыгралось воображение. Стали одолевать вопросы. На что способен я сам? Что я могу? Кто я такой?
Родился я в 1946 году. Биография у меня, наверное, такая же, как и у всех моих ровесников.
За что же мне себя уважать, если я ничего в жизни не совершил? Лондонские герои были для меня людьми из другого мира. Мысленно следуя за ними сквозь льды и снега, я спрашивал себя: «А смог бы ты не оплошать на их месте?».
В Ленинграде тема Севера звучит громче, чем где-нибудь еще. Ленинград – это ворота в Арктику. Здесь формируются полярные экспедиции. Здесь находятся учебные заведения. Отсюда уходят и сюда возвращаются покорители высоких широт.
Я окончил ЛАУ в 1965 году. Потом четыре года работал на Диксоне, на островах Виктория, Голомянном, Известий ЦИК.
Когда представилась возможность поехать на СП-19, я ухватился за нее с великой радостью. Прилетел на перевалочную базу. Работал, как каторжник. Каждый день грузили по 7–8 самолетов, уходящих на полюс.
На СП-19 я прилетел в числе последних. Почти весь коллектив был уже в сборе. Я – один из самых малоопытных, самых молодых. Никто меня толком не знает. Приживусь ли я? Сомнения так и одолевают.
Вылез на грешную землю, вернее сказать, на грешный лед. Осматриваюсь. Неуютно. Непривычно. А ребята вдруг как гаркнут: Ура! Ура!!!
И все гурьбой ко мне. Словно важная персона прибыла. Мигом моих сомнений и след простыл. Разве среди таких ребят можно чувствовать себя чужим? Никогда!
Жизнь на Севере многое проясняет в людях и в себе самом. Перестаешь обращать внимание на мелочи, зато главное, основное встает перед тобой в полный рост. Тут, во льдах, яснее видишь свою цель и начинаешь относиться к работе не как мальчик, а как мужчина. Я родился в 1947 году. В 14 лет поступил в ЛАУ. В 1964 году во время годичной практики был на мысе Челюскин. Понравилось. Бывало, и меня «здравомыслящие люди» пугали Севером. Я был рад убедиться, что не ошибся в своем призвании, нашел на Севере самого себя.
Большинство моих товарищей по станции старше и опытней меня. У многих за плечами трудная, суровая жизнь. Однако никто не смотрел на меня свысока, никто не поучал.
Когда-то я боялся, что Север разлучает людей, рвет установившиеся между ними связи. Но на самом деле все это не так. Север – это испытание верности, испытание чувств. И если люди прошли через испытание разлукой, им уже ничего не страшно.
Я вспоминаю СП-19 и смешные, нелогичные письма моей жены. И будто открываю в ней новые черты.
«Знаешь, я хочу, чтоб вашу льдину закрыли в апреле и ты бы приехал домой».
«…Так хочется быть вместе, держать тебя у своей юбки и никуда не отпускать! А еще боюсь, что эта страсть к путешествиям захватит тебя и будет тянуть на Север, в Антарктиду».
Когда у нас дома заходит разговор на эту тему, я говорю, что в ближайшие десять лет ни под каким видом не покину свою квартиру. Но, если говорить честно, Антарктида давно снится мне по ночам.
Двигатели – моя страсть. Я механик. И об ином здесь говорить излишне. Жил, и живу, и надеюсь жить нормально. Книги, театр, музыка, кино – все это и есть в жизни, разумеется в разном количестве, качестве и понимании. Так что, повторяю, все нормально.
Да, Север… Черт его знает, что сманило! Деньги? Бродячий дух? Или вот это: ах, Арктика, ах полюс? Не знаю, не копался в себе. А значит, непросто ответить.
Я ведь попал за Полярный круг уже семейным, далеко за тридцать было. Сначала Мангазея, потом вот это «ах, полюс»…
Все было просто. В один из летних дней А. Чилингаров сказал мне: «Ты утвержден инженером-механиком на СП-19». С этой поры все понеслось как на ускоренной съемке. Нужно было собрать воедино многопредметное хозяйство станции. С каждым днем подходило подкрепление в виде будущих участников СП. Дни становились короче, а дел, как всегда, все прибавлялось, но всему бывает конец, и вот мы летим пока еще не на СП, а опять же по делам СП, в Тикси.
Кто жил на Севере и ждал, как мы, нечастых прилетов с земли, тот поймет, до чего становится отзывчива душа на любое тепло людское…
Я много где бывал, бывал среди людей, занятых серьезным и опасным делом, но везде человек становится ЧЕЛОВЕКОМ только тогда, когда он ощущает себя частью коллектива и живет его интересами. На СП-19 я это ощутил в полную меру и не жалею, что прожил год среди мороза и льда. Я видел настоящих людей, я жил с ними.
В Арктике я двадцать пять лет подряд – год в год. Говорить о себе – значит рассказывать про Север. На материке все это время наездами. Погостишь – и на работу, в океан, на лед.
Заработки немалые, это верно. Только ведь все ж 25 лет я здесь! На красивую жизнь и за тройку годков можно скопить, ежели рвач. Тут-то тратить негде. Нет, у нас в Питере лишь в пенсионном возрасте полярники оседают. Это я к чему: кто только за рублем едет к нам, долго не держится. Кишка тонка. Не рублем здесь мужская дружба и верность дел мерится.
Мне сорок. Повидал немало и пожил достаточно для ума. И для сердца тоже. Так вот: Арктику умом понял и сердцем полюбил.
Для людей моей профессии Арктика – идеальная лаборатория. Факты, ценные сведения, полезная информация поджидают там ученого на каждом шагу. Скучать некогда. О другом жалеешь – что в сутках всего 24 часа и твой мозг не настолько быстр, чтобы, как ЭВМ, выполнять миллион операций в минуту. Сидя в Ленинграде, я никогда не выполнил бы и десятой доли тех работ, которые одолел на СП-19. Полюс – это неразвязанный узел многих нерешенных проблем. Поэтому так настойчиво стремятся на купол земли и молодые, и не очень молодые ученые.
Льдом занимаюсь уже больше 20 лет. Иногда спрашивают: чего там изучать? Лед, мол, он и есть лед. А лед, скажу я вам, – это целая проблема. Математики десятки сложнейших формул составили, чтобы рассчитать его прочность, ничего не получается. Из формулы одно следует, на деле другое выходит.
Изучая лед, мы, советские ученые, преследуем мирные цели. В частности, наша помощь требуется каждый раз, когда организуется новая полярная станция. Чтобы построить хороший ледокол, вначале нужно испытать его модель. Делается это в бассейне, где намораживается лед. Модель много раз протаскивается по нему, колет лед… Делаются замеры, сравниваются результаты. Но чего стоит эта работа, если каждый раз мы получаем лед с разными характеристиками? Ничего. Все результаты насмарку. Так было до недавнего времени. А теперь мы научились стабильно намораживать лед, который обладает одними и теми же характеристиками. Поэтому в расчетах корпусов достигается точность, о которой вчера можно было только мечтать.
Диссертация моя близится к завершению. Но как за далью открывается другая даль, так в науке за одним решенным вопросом встает другой. Всегда ты чем-то недоволен, всегда находится дверца, к которой еще нет ключа. Когда создается такое положение, особенно тянет на Север, в Арктику. Там, в толще многолетних льдов, ищу я ключи к тайнам, над которыми ломаю голову уже много лет.
Не знаю, почему я поступил в Ленинградское арктическое училище. Скорее всего привлекло конкретное название «арктическое». Багаж моих знаний о Севере был в то время очень мал: слышал о Диксоне, Тикси, читал «Два капитана», видел полотна Рокуэлла Кента – вот, пожалуй, и все.
Знакомство с Севером началось с экспедиции в Чукотском море. Наше судно, пройдя по всему Чукотскому побережью, не раз поднималось в высокие широты. Вот там-то я впервые по-настоящему смог оценить работы Кента, увидев натуру воочию. Неподражаемая чистота, целомудренность, отсутствие недостатков, конкретность, строгость. Море то тяжелое, густое, то прозрачно-кружевное, черно-коричневые, покрытые белыми языками и шапками снега берега. Небо, облака всех цветов радуги.
Можно сколько угодно дискутировать о красоте, ее мерах, границах, постулатах, но ни одно сердце не устоит перед этой гаммой красок, света, форм.
А потом СП. Дрейфующие льды, солнце, парящее над самым горизонтом. Смотреть на него не возможно. Ослепнешь. И долго потом будешь созерцать красный след, оставленный светилом на память неосторожному, захлебывающемуся от восторга «певцу» северной красоты. Торосы преображаются. Розоватый свет смягчает их холодный, злой нрав. Трепетно колеблются изломанные края.
Когда мне задают стандартный вопрос: «Что тебе понравилось на Севере?» – я, не колеблясь, отвечаю: «Все».
Как известно, нравится только то, что красиво. А эта красота особенная: холодная, аскетичная, мужественная.
Скромный и талантливый живописец – природа. На огромном полотне земного шара она гениальной кистью сделала массу набросков, этюдов, каждый из которых поражает своей особенностью, неповторимым колоритом, неистощимой выдумкой.
Р.S. По возвращении с СП-19 Олег Смелков поступил учиться в Высшее художественное училище.
Первый мой дрейф на льдине закончился… в милиции. Высадились мы на невский лед у Тучкова моста и двинули… Вперед, «папанинцы», ура! Ни в милиции, ни дома внушения не были строгими, а наказаний и вовсе не было.
В блокаду жил в Ленинграде. Сожгли всю мебель, но все же спасла отцовская библиотека. Большая была – долго горела… Выехал из Питера со второй попытки. Два месяца добирался до Казани. Приехал прямо в госпиталь – дистрофия. Рядом кто-нибудь кашлянет – от слабости падаю. Спас, как и положено, отец. Как он отыскал меня – не знаю. Но отыскал, и 800 кубиков его крови, влитых в меня, решили спор со смертью в мою пользу.
ЛАУ – Ленинградское арктическое училище – окрестило меня полярником. Через два года вручили мне первое полярное назначение. Мыс Челюскина. Это сейчас самолеты долетают туда за сутки, а тогда плыли неделями по океану.
Знаменитый Северный морской путь – на его тропе случились первые приключения. В Усть-Таймыре крепко припер нас лед. Так поднажал, что многотысячетонные корабли, как спичечные коробки, выбросило на мелководье. Пришлось разгружать. Везли мы на Челюскин кирпич и прочие стройматериалы – в общем, груз, для собственного горба мало приспособленный. Короче, после месячной эпопеи пробрались-таки дальше.
Год пятидесятый… для Арктики знаменательный. Впервые после папанинской станции готовились к высадке на дрейфующий лед. Вот уж где я вспомнил свой «дрейф» по Неве! Снаряжала, обеспечивала и высаживала станцию специальная экспедиция «Север-5», участником которой был и я, двадцатидвухлетний, жадный до льдов парень.
Казалось, вот он, дрейфующий лед, рядом, но… Выпало мне еще десять лет обживать берега Ледовитого. Довелось открывать пункт зондирования в Дудинке и четыре года вкалывать там. Нормально, не жаловался. Комсомольской работы не чурался, вроде наоборот: избирали секретарем, получил грамоту ЦК ВЛКСМ. Вообще комсомольцы там жару давали, даже как-то металлолом ухитрялись собирать, и это в морозы ниже 50!
Потом Диксон. Здесь уже самому приходилось натаскивать молодежь. К 57-му году я уже ходил в ветеранах – как-никак 11-й год в Арктике.
Что сказать об СП-19? Нормально. Разлом? Так все мои СП без этого не обходились. Ломало все станции. Молодежь, мол, неопытная? Ребята все отличные, да и нас, старых ледовиков, все ж и я, и Михаил Иванович, и Вадим Углев, и Толя Быков… Так что ничего страшного.
Как началась дорога на Север? Даже не знаю, что сказать. Больно уж странно звучит для меня этот вопрос. Дело в том, что я на Север не приходил. Здесь я родился. Здесь моя родина. Здесь моя жизнь. Я родился в 1948 году в Нижних Крестах. В 1951 году мы переехали в Тикси. В общем, все мое детство и юность прошли на Севере. В холодную северную землю пустил я такие глубокие корни, что никакой силой их теперь не вырвать.
Я ледовый разведчик 2-го класса. В 1963 году после окончания восьмилетки поступил в ЛАУ. Окончил. Начал работать. А с работой своей я познакомился еще до окончания училища, в школьные годы, когда подружился с ребятами из обсерватории ААНИИ. Они так здорово рассказывали о своих делах, что я соблазнился, начал приставать с расспросами. Мол, братва, а как же сделать, чтоб и мне тоже ваше дело изучить. Вот тогда дружок мой, Жора Большаков, и посоветовал: «Давай, Пашка, подавай в ЛАУ. Ругать потом не будешь. Спасибо скажешь».
В Тикси я познакомился с Артуром Чилингаровым. Произошло это по комсомольской линии. Он был секретарем райкома, а я секретарем организации радиометеорологического центра. Вначале просто встречались по делам. Потом подружились. Он-то и надоумил меня проситься на СП.
В 1969 году приехал я в Ленинград. Зашел в институт. Так и так, говорю, хочу попасть на СП. «Оставьте, – отвечают, – заявление. Если появится в вас нужда, вызовем».
Я решил, что это просто-напросто замаскированный отказ, и в расстроенных чувствах вернулся домой. Проходит время. Вдруг как снег на голову вызов. Я от радости чуть под потолок не подпрыгнул. Так я попал на СП-19.
Мне эта зимовка очень многое дала. В профессиональном отношении на дрейфующей станции растешь очень быстро. Весь мир вокруг тебя – словно огромная лаборатория. Можно столько сделать, сколько на материке не успеешь и за пять лет. Север – моя родина. Там, на Севере, вся моя жизнь.
Когда я вернулся в Ленинград в 44-м из эвакуации, поступил в речное училище. Стал радиотехником, работал на Сахалине.
Много работал там в комсомоле – был нештатным заведующим военно-физкультурным отделом Александровского горкома ВЛКСМ. В 1960 году окончил заочный политехнический институт и через год уже плыл в Антарктиду – 7-я САЭ. Ну а потом пошло… СП-13 – две смены, 13-я САЭ, СП-19 и вот сейчас 17-я САЭ.
Когда остановлюсь? Это уж не от желания, а скорее от здоровья зависит. Ну а пока, тьфу-тьфу, не жалуюсь. Так что судите сами.
СП-19 – мой первый дрейфующий лед. Ныне, после дрейфа, пока «списался на берег». Работаю в НИИ. Так что говорить много о своих полярных делах не буду.
Случайно ли попал? Отнюдь. У меня за плечами и ЛАУ и ЛВИМУ, так что и среднее, и высшее полярное образование имею.
Хотелось бы в Арктику или Антарктику? Скажу по-честному: очень.
Считается, что будующую специальность нужно выбирать тщательно, неспешно, наверняка. А вот у меня все получилось, можно сказать, с места в карьер. Обычно в таких случаях добавляют «к сожалению». А я говорю: «к счастью». Окончил ЛАУ, геофизическое отделение. Подозреваю, что стремление к этой специальности сидело во мне давно, да только я до поры до времени его не осознавал.
После училища сразу женился. Так же скоропалительно, как в ЛАУ поступал. Но заметьте, опять же счастливо. Вышел из загса и в тот же день улетел на остров Хейса работать на обсерватории «Дружная». Вскоре и жену Нину туда перетащил.
У меня есть свойство, которое повсюду скрашивает жизнь, – люди никогда мне не надоедают. Пусть их по пальцам можно пересчитать, пусть каждый час по нескольку раз мозолят они тебе глаза, а все равно не надоедают. Причем не только люди приятные во всех отношениях, но и колючие и занозистые тоже.
У нас, метеорологов, работа по часам. Хоть на четвереньках, а каждые три часа выходи на улицу, снимай показания приборов. Бывало, сидишь смотришь кино. Вдруг на самом интересном месте повар Валя Дондуков встает и идет на выход – пора готовить ребятам еду. Смотришь на часы (особые, полярные, на циферблате 24 деления, светятся в темноте) и тоже торопишься к своей работе. Идешь и знаешь, что через несколько минут следом за тобой побежит радист – данные, которые ты собрал, ему надо не мешкая передать на материк. Такая у нас, полярников, своего рода круговая порука. Каждый человек живет и чувствует, что он позарез нужен, что без него общее дело не пойдет. Оттого-то самая тяжелая работа не тяжела.
В детстве я мечтал стать космонавтом, моряком, полярником, музыкантом, артистом, педагогом… Забегая вперед, скажу, что только космонавтику не удалось мне испытать на себе. Остальные профессии, одни больше, другие меньше, я все-таки попробовал. Нельзя учиться сразу в нескольких местах. Приходится выбирать. Вот я и выбрал для себя Ленинградское арктическое училище. В училище я приобрел качества, присущие и моряку, и полярнику, и педагогу… На всю жизнь полюбил я строгую морскую форму, привык к дисциплине. Практические знания на Финском заливе, походы на кораблях подружили меня с морем – самой большой красотой на земле.
Моя дорога на Север началась сразу же по окончании училища. Год зимовки на острове Диксон, два года на острове Визе в Карском море и год на ледяном острове СП-19 позволили мне ощутить всю необычность и трудность работы полярника. За эти четыре года я крепко сдружился с Арктикой, полюбил ее природу и ее людей, готовых прийти тебе на помощь в любую минуту. И я старался вовсю, чтобы быть похожим на этих замечательных людей.
Вот и все. А год рождения мой – 1947-й.
Дома я не готовлю. Помню, уже после дрейфа приехал ко мне домой, в Ломоносов, журналист из Москвы. Он у нас на СП дважды бывал, ну и подружились там крепко. А у меня на кухне мать шурует с кастрюлями да сковородками. У него глаза на лоб: «Петрович, Случай (Случай – это мое полярное прозвище), ты что это мать эксплуатируешь? Или профессию сменил?»
Мы, повара, дома не готовим. Ну, отдых, что ли, рукам и сердцу. И едим дома, что попроще, без выкрутасов деликатесных: картошку жареную, яишенку и в таком роде… Устаешь на работе еще ведь и творчески, что ли… Разрядка нужна.
СП – не только работа, но и дом. На год. На работу и с работы ездить не надо – она с тобой все двадцать четыре часа в сутки. Работа здесь, как жизнь, без перерыва на обед. Потому как для повара и обед – работа.
Училище кончал по 6-му разряду. Это считалось здорово. Таких нас лишь двое во всем выпуске было. Говорю это не хвалясь. Давалось уж больно все легко. А стало быть, большой резерв имеется, далеко-далеко мне до моего предела. Начал работать в ресторане гостиницы «Советская». Ресторан первоклассный. Кулинары соответственно. Втянулся, подровнялся быстро.
Объявили в Ленинграде конкурс молодых поваров. Мне двадцать два. Наш шеф-повар Нина Григорьевна Лобзова меня туда за ручку привела. Давай, выигрывай! За солянку рыбную, ассорти рыбное, эскалоп со сложным гарниром и компот досталось мне второе место. Помню, как представитель райкома комсомола пометил что-то в записной книжке. А через пару дней пришел в ресторан плотный черноусый парень. Сжевал ромштекс, допил коньяк и решительно двинулся к нам на кухню. Выражение лица – будто таракан в ромштексе попался. Что-то будет!
– Где тут Дондуков?
– Зачем я вам?
– На Северный полюс поедешь?
– ?!
– Что глаза вытаращил?
На том и закончился первый день переговоров. Черноусый ухмыльнулся и ушел. На второй день я отказался. Выслушав отказ, черноусый растянул губы в знакомой усмешке и протянул: «Заполнишь, принесешь по этому адресу». Ночью я не спал, а утром помчался на Фонтанку, в ААНИИ. Сдал заполненные анкеты. В общем, в Арктику попал как кур во щи. Так-то.
Если б нашелся ученый, взявшийся изучать такую штуку, как настоящая мужская дружба, то собирать людей не понадобилось бы. Одна командировка к нам, на СП-19, и все.
Договоримся сразу – биографии у меня пока нет. «Родился – поступил – окончил – начал» – я по такой схеме свою биографию не числю. Моя формула такая: «сделал – выстоял – защитил». Ничего я пока не сделал и не добился, выстоять не перед чем особенно было, ну и не защитился я. Врачом стал, верно, но ведь это не мне медицина благодарна, а я ей – и по гроб жизни.
Отчет врача Горбунова
Подготовка станции производилась в период с 1 сентября по 26 октября 1969 года. Для организации медицинской помощи в комплект оборудования входили: операционный набор, автоклав, диодинамик, соллюкс, аппарат УВЧ, комбинированный облучатель, набор сельского врача-стоматолога, необходимый набор инструментов и дезинфицирующих средств.
Медпункт станции располагался в домике ПДКО, где в 1/4 его был выделен отдельный кабинет с изоляцией от остальной части домика. В последней располагались двухъярусные нары и койки для осмотра сотрудников станции с расположенной над ней аппаратурой, необходимой для выполнения научной программы.
СОСТОЯНИЕ ЗДОРОВЬЯ ПОЛЯРНИКОВ
В период зимы, в момент строительства станции было обращено особое внимание на профилактику отморожений и воспалительных процессов верхних дыхательных путей, в связи с чем были проведены беседы с личным составом станции, а также осуществлялось постоянное наблюдение за одеждой и состоянием кожных покровов как самих сотрудников станции, так и рядом работающих товарищей.
В первой половине зимовки у большей части сотрудников станции отмечались проходящие головные боли, раздражительность, нарушение сна, особенно в период повышения атмосферного давления. По мере появления смены дня и ночи состояние нормализовалось. К концу зимовки необходимо отметить незначительную тенденцию к повышению АД, учащение пульса, появление одышки при физической нагрузке.
За год зимовки у личного состава станции (20 человек) впервые было зарегистрировано 38 заболеваний, из них 11 случаев вызвали временную утрату трудоспособности, что составило 31,6 процента. Большой процент обращаемости падает на 5-й и 8-й месяцы зимовки. Из заболеваний на первом месте стоят болезни зубов и полости рта – 26,3 процента, затем пиодермиты – 13,4 процента, болезни мышц и сочленений – 10 процентов. Поверхностные травмы составляют в общем числе заболеваний 20,5 процента, из них 50 процентов вызвали временную утрату трудоспособности.
ДИСПАНСЕРНОЕ НАБЛЮДЕНИЕ
За время зимовки проводились ежемесячные медицинские осмотры личного состава станции. Обращалось внимание на состояние сердечно-сосудистой системы, дыхательной системы, состояние кожных покровов, нервно-психическое состояние, на наличие признаков авитаминозов, неврозов.
В первый период зимовки у небольшой группы сотрудников отмечалось повышение веса с возвратом к норме в летний период. Во втором периоде отмечалось появление пиодермитов, в связи с чем большинство членов станции получили курс общего ультрафиолетового облучения.
С целью профилактики авитаминозов проводилась витаминизация пищи начиная с марта (добавление пищевого витамина С в третьи блюда, а также прием поливитаминов). На территории станции была построена волейбольная площадка, устраивались игры в футбол, волейбол, настольный теннис. В связи с проводимыми мероприятиями за весь год зимовки не отмечалось ни одного случая авитаминоза, появлялась бодрость, улучшалась работоспособность.
САНИТАРНО-ПРОСВЕТИТЕЛЬСКАЯ РАБОТА
Прочитана лекция о влиянии климатических условий Крайнего Севера на организм человека, проводились беседы о профилактике отморожений, гриппа, профилактике онкозаболеваний, о режиме питания и дня.
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Несмотря на высадку и строительство станции в осенний период, в условиях полярной ночи сколь-либо серьезных заболеваний у личного состава станции выявить не удалось.
Теперь об СП… Врачу-практику работы там почти нет. Хирургу, к примеру, вообще грозит дисквалификация. Что касается почвы для исследовательской работы – она, эта почва, здесь на льду прямо-таки черноземная, уж извините за каламбур. Рассказать подробнее? Возьмите отчет – там все сказано. Повторяю, мне пока рановато давать интервью, а писать отчет – моя обязанность.
Я коренной ленинградец. Надолго уезжал только в эвакуацию да на СП или в Антарктиду. В Антарктиду попал инженером – начальником геофизического объекта на Диксоне. С тех пор я полярник. Диксон, 12-я антарктическая экспедиция, СП-19 – за шесть лет работы в ААНИИ.
Что сказать о Севере? Тут такое дело: с любимой объясняешься нежными словами наедине, так? А я, Юрий Николаевич Иванов, влюблен в Арктику по гроб жизни. И когда вижу белый лед да черную воду ее, говорю ей то, что положено говорить любимой. А сейчас увольте…
И еще одно. Вот многие говорят, как, мол, вырастает человек, кому обязан… И чаще так – своей воле, характеру и пр. Воля и характер важные штуки. Только кто их воспитывает в нас, как не мать! Своей матери, Александре Михайловне, всем обязан. Она меня учила всему. И прежде всего – быть честным человеком. Продолжает учить и сейчас, когда мне, ее сыну, уже за сорок… Спасибо тебе, мама, дорогая моя…