Но порой на сердце вдруг
Ляжет грусть-печаль…
Ведь на нем осталась, друг,
Арктики печать.
– Летит смена! – закричал Валерий и, сбросив наушники, ринулся к телефону. Через несколько минут долгожданная новость облетела всю станцию.
Нервное напряжение, в котором я, да и не только я, а все мы, находились последние дни, вдруг исчезло. Я сел на топчан, медленно повторив несколько раз:
– Кажется, я лечу домой… я лечу домой!
Затем мысли мои смешались. Я представил себя дома, встречу в Ленинграде, а потом вдруг вспомнил первые дни на острове…
Пытаясь сосредоточиться, я огляделся. Передо мной рабочий стол, за которым сидел почти год, грубо сколоченный из неструганных досок, накрытых сверху плексигласом, но ставший таким привычным и необходимым. На стене неумолчно гудит электронный самописец, рядом в приемнике у радистов настойчиво пищит морзянка.
Сейчас, когда я смотрю на все эти вещи последние часы, вместе с чувством облегчения и радости где-то в тайниках души появляется грусть.
Почему? Неужели этот лед действительно стал нашим настоящим домом и мы, сами того не подозревая, привыкли к нему, сжились с ним? Или грустно потому, что не будет больше этого стола, гудящего самописца и я не буду больше видеть, как Леонид Васильев работает на ключе?
Мне всегда нравилось наблюдать, как Леня работает. Первоклассный радист, ас, он находил какую-то свою музыку в звуках морзянки, но страшно раздражался при плохом прохождении или когда работал с менее опытным радистом, и тогда доставалось всем: и радистам, и их начальникам, и этим «ящикам», как называл он свои передатчики и приемники. Поработав, Леня успокаивался, ложился на топчан и начинал рассказывать какую-нибудь историю, приключившуюся с ним то в Ленинграде, то на Канарских островах, то в Адене, то на станции «Беллинсгаузен» в Антарктиде… И этого тоже больше не будет…
– Миша, все собрал?
Голос Леонида вывел меня из состояния оцепенения. Я поднялся с топчана и пошел в жилой домик. Там стояли уже собранные чемоданы, мешки, валялась бумага и газеты.
Начинаю собирать свои вещи. Книги, тетради с записями, сапоги, валенки – все в мешок.
В дверь заглядывает Валерий:
– Борт садится, пошли встречать!
Бросаю мешок и бегу с Валерием на полосу. Успели как раз вовремя. Самолет уже вырулил в «карман». Открылся люк. На лед спускаются люди в новых шапках и шубах. Наша смена…
– Артур, вот ты какой!
– Быков-то, Федорыч наш!
– Федя, Федя Заяц на смену прилетел!
– Миша Евсеев? – это уже ко мне.
– Я здесь.
Подходит невысокий, сухощавый человек с простым и приветливым лицом.
– Коля. Макурин… Тебе письмо от жены, последнее.
Здесь же, на аэродроме, разрываю конверт и начинаю жадно читать. Но ведь я же лечу домой!
– Ребята, не теряйте времени, – говорит Артур. – Старшие специалисты должны сдать свои обязанности. Остальные – грузить вещи.
Я иду с Олегом Ивановым на метеоплощадку. Показываю расположение приборов, знакомлю со станцией. Олег внимательно слушает и старается все запомнить: ведь наблюдения не прекращаются, и через час ему уже придется начать работу и послать первую метеосводку.
В домике аэрологов последняя «официальная церемония». Старшие специалисты, покидающие станцию, расписались в акте о сдаче своих объектов, а вновь прибывшие – в их принятии.
Все, станция сдана!
Отзимовавшие и вновь прибывшие собрались в кают-компании. На столах огурцы, помидоры, арбузы и… пиво, настоящее московское бочковое пиво! Но есть не хочется… Николай Еремин, новый начальник станции, желает нам счастливого пути и скорейшего возвращения домой.
Мешки и чемоданы уже на волокуше. Трактор заведен. Толя Быков последний раз садится за рычаги.
Залп ракет. Разноцветные огни прорезают серые октябрьские сумерки. Уже сумерки. Солнца нет. Несколько дней назад оно совсем скрылось за горизонтом.
Трактор рванул с места. Последние метры пути по ледяному острову.
У самолета – объятия, поцелуи, протянутые руки.
– До свидания, до встречи на материке!
– Счастливой зимовки!
Люк закрывается. Загудели моторы. Самолет вздрогнул и покатил на полосу.
– Ну, Толя, сейчас проверим, как ты сделал полосу, – говорит Эд.
Самолет разворачивается, несколько минут стоит неподвижно, затем, взревев моторами, несется по полосе, убыстряя и убыстряя свой бег.
Взлет. Прощай, ледяной остров!..
Прощай, ледяной остров!
Впереди нас ждут радостные встречи с родными и близкими, и все-таки немного жаль покидать тебя. Почти год ты служил нам домом, пусть не всегда надежным, но все-таки домом. Мы оставили здесь частицу самих себя, и, наверное, поэтому так трудно расставаться с тобой навсегда…
Прощай, ледяной остров!
Восемь часов полета над льдами, и вдруг среди кромешной тьмы мы увидели под крылом россыпь огней.
– Смотри, Париж, – сказал кто-то из ребят, вспомнив, очевидно, шутливое прозвище Тикси – «Париж Арктики».
Но у поселка есть и другое неофициальное название, точнее, перевод с якутского: Тикси – Бухта Встреч. Не знаю, когда и по какому поводу возникло это название, но в этот вечер оно полностью соответствовало истине.
Много раз я возвращался в Тикси из дальних поездок, из тундры, с полетов над морем, но никогда прежде этот городок не казался мне столь родным, не встречал столь радушно, как в этот прилет.
Время позднее, мороз, метет поземка, но у трапа скандирует, машет флажками большая группа тиксинских ребят – пионеров и комсомольцев. Парни сходят по трапу, растерянно улыбаясь, не ожидали такой встречи.
Подбегает озабоченный Боря Дементьев, секретарь тиксинского райкома комсомола:
– Поехали, ребята, поехали. В клубе все заждались.
Старое, памятное и мне, и Эду, и другим тиксинцам здание поселкового клуба.
Сегодня здесь торжественное заседание, посвященное дню рождения комсомола. Для нас этот день становится двойным праздником – сегодня нас встречает Большая Земля. Встречает, как встречают сыновей, возвращающихся из дальнего и трудного похода.
В потертых кожанках, в унтах, исцарапанных острыми гранями льдов, заросшие и бородатые, но в белых рубашках с галстуками, входим мы в зал под рукоплескания и приветственные крики друзей. В зале сидят люди, которых я хорошо знаю, потому что четыре года работал с ними, был секретарем Тиксинского райкома.
И когда меня попросили рассказать о дрейфе, у меня было такое чувство, что я отчитываюсь за каждый день, прожитый во льдах океана.
360 дней прожили мы на дрейфующем ледяном острове. Многие из них походили друг на друга: наблюдения, вахты, дневники, доклады. Но не было ни одного скучного дня, ни одного дня, даже самого трудного, который бы мне хотелось вычеркнуть из своей жизни.