БОЛИТО ВЫБРАЛСЯ ЧЕРЕЗ главный люк и, ухватившись за леерную стойку, подождал, пока глаза привыкнут к темноте. Ночь была непроглядно черной, воздух и брызги обжигали щеки, прогоняя все мысли о сне. И что самое странное, он все еще не спал. Было двадцать ноль-ноль, и прошло целых восемь часов с тех пор, как «Забияка» снялась с якоря и направилась на юг, в пролив Ла-Манш. Волнение и растерянность, вызванные поиском незнакомых снастей и привыканием к поведению шхуны при резком северо-западном ветре, перешли в образцовый порядок и целеустремленность.

Они были разделены на две вахты, четыре часа на вахте, четыре часа отдыха. Собачьи вахты[14] давали короткую передышку, чтобы подкрепиться горячей пищей и глотнуть рома. Все это помогало.

Верлинг как раз передавал вахту, и его высокая фигура едва виднелась на фоне полоски пены за подветренным фальшбортом.

— Курс зюйд-ост-тен-зюйд, мистер Эгмонт. Гаф-топсели работают надежно, судно хорошо держится на курсе. — Небольшая пауза, и Болито представил, как он пристально смотрит на младшего лейтенанта, чтобы убедиться, что тому все понятно. — Вызывайте меня немедленно, если усилится волнение, или произойдет что-нибудь такое, о чем я должен знать.

Болито подошел поближе к штурвалу. Он увидел босые ноги одного из двух рулевых, бледные на фоне мокрых досок. Во время первой собачьей вахты он видел, как тот же самый матрос дышал на свои пальцы, чтобы согреть их, но теперь он стоял босиком и не выказывал никакого дискомфорта. Должно быть, подошвы у него были задубевшими.

За штурвалом промелькнула еще одна тень, и он увидел лицо, на которое упал отсвет от компаса: Эндрю Сьюэлл, новый мичман. Они почти не разговаривали с тех пор, как поднялись на борт шхуны; Эгмонт позаботился об этом. Капитан Конвей сказал, что ему пятнадцать лет, но выглядел он моложе. Нервный, застенчивый, а возможно, и то и другое вместе, он был молодым человеком с приятным лицом, светлой кожей и карими глазами, с короткой улыбкой, которая, однако, редко появлялась. Он помог Болито составить карточки судового расписания в точности так, как требовал Верлинг. Именно тогда, при слабом освещении кают-компании, Болито увидел руки Сьюэлла, покрытые шрамами, ссадинами и сильными ушибами. Видимо, он так и не смог приспособиться к повседневности морской службы. Наиболее вероятным объяснением казалось сознательное третирование; это было нередким даже в нынешнем флоте. Он вспомнил очевидную заботу капитана о нем; возможно, не только в память о его покойном отце.

Болито импульсивно потянулся к нему и коснулся его локтя.

— Давай сюда, Эндрю! Здесь чуть более защищенное место! — Он почувствовал, что тот попытался отстраниться, и добавил: — Спокойно.

Сьюэлл расслабился:

— Меня только что снова травило, мистер...

— Дик будет нормально.

Он ждал, чувствуя опасение, сомнение. Сьюэлл здесь был не на своем месте. Возможно, я так же чувствовал себя, когда меня отправили в море на «Манксмене».

Он поднял глаза и увидел изящный изгиб огромного паруса над ними. Он казался бледно-голубым в свете луны, которая показалась между грядами быстро бегущих облаков. И море, вздымающееся и опускающееся, простиралось во все стороны от них. Оно казалось бесконечным, не имеющим предела.

Болито оттянул от шеи воротник грубой брезентовой куртки. Тот до крови натер ему кожу, но он этого не заметил.

Он сказал:

— Может показаться, что мы в середине Атлантики или какого-нибудь другого океана! И мы одни плывем в нем, только подумай об этом.

Сьюэлл спросил:

— Ты серьезно, Дик? — и, поколебавшись, добавил: — Как ты на самом деле это видишь?

— Полагаю, что да, серьезно. Я не могу объяснить...

Что-то заставило его остановиться, какое-то предчувствие, когда он заметил, что Сьюэлл слегка отодвинулся.

— Что, нечего делать? — Это был Эгмонт, почти невидимый в черном плаще-дождевике на фоне черной воды и низких туч. — Мне нужно, чтобы вахта неслась бдительно в любое время. Вы проверили шканечный журнал и какой курс держат рулевые?

Болито ответил:

— Зюйд-ост-тен-зюйд, сэр. Рулевое управление в порядке.

Эгмонт повернулся к Сьюэллу:

- Я слышал, тебя опять рвало? Боже, помоги нам всем! Поручаю тебе следить за склянками[15]. Прежде чем переворачивать, дай каждой песчинке вытечь, понял? Я не хочу, чтобы ты каждый раз переворачивал немного раньше для того, чтобы скорее сбежать вниз и завалиться в койку. Делай как следует!

Штурвал скрипнул, и он обратил внимание на рулевого.

— Не зевай на руле, парень! Держи курс внимательно, будь начеку! — Он повернулся, дождевик взмахнул полами как крыльями. — Как тебя зовут? Я послежу за тобой!

Моряк переступил босыми ногами с ноги на ногу.

— Арчер.

Эгмонт перевел взгляд на Болито.

— Я спущусь вниз, проконсультируюсь с картой. Следи за штурвалом и позови меня, если тебе понадобится совет.

И, глянув на рулевого:

— Арчер, в следующий раз, обращаясь к офицеру, добавляй «сэр»!

Он шагнул к люку.

Болито сжал кулаки.

Тогда постарайся вести себя соответственно!

Он услышал, что Сьюэлл ахнул — от удивления или недоверия, и понял, что произнес это вслух.

Но он улыбнулся, радуясь, что умеет держать себя в руках.

— Вот еще урок, который вы получили на «Забияке», мистер Сьюэлл! Не выходите из себя так легко!

Эндрю Сьюэлл, пятнадцати лет, единственный сын героя, ничего не сказал. Сказанное походило на протянутую руку, и он больше не боялся за нее ухватиться.

Рулевой по имени Арчер крикнул:

— Ветер поднимается, сэр!

Он дернулся, когда мокрый брезент громко затрещал над ними.

Болито кивнул:

— Передайте мое почтение мистеру Эгмонту... — Он прервал себя. У него все еще было приподнятое настроение. — Нет. Я сам ему скажу.

Усталый, возбужденный, злой? Моряки часто винят в этом ветер.

Он подошел к люку и крикнул назад:

— Помните! Пассажиров нет!

Штурвал резко дернулся, и оба рулевых налегли на рукояти всем весом, но тот, кого звали Арчер, умудрился рассмеяться.

— Полегче, Том. У нашего парня кровь закипела в жилах. Он видит нас правильно!

Неясные фигуры двигались к каждой мачте, вахтенные на палубе были готовы к шторму.

Эндрю Сьюэлл услышал быстрый обмен репликами между двумя матросами у штурвала и почувствовал что-то совершенно незнакомое ему. Это была зависть.

Следующие несколько часов вряд ли забудут даже старые матросы. Яростная череда шквалов превратилась в сильный ветер, с каждым натиском которого сражались все матросы, побитые и ослепленные ледяными брызгами. Волны переваливались через фальшборт и захлестывали шпигаты, словно в наводнение. Всю среднюю вахту[16] шторм продолжал свое неистовство, так что люди устали изрыгать даже самые громкие проклятия.

Но когда облака, наконец, рассеялись, и первый намек на рассвет показался на топах мачт, оказалось, что «Забияка» показала себя в лучшем виде, не сломав ни одного рангоутного дерева и не оборвав ни одной снасти.

Болито помнил, как восхищался Тинкер Торн ее строителем, старым Джоном Барстоу, лучшим в западных графствах; он не раз повторял эти слова ночью, когда море так кидало корпус судна, что люди валились как тряпичные куклы.

Голос Тинкера редко звучал тихо, и его крепкая фигура появлялась повсюду — снимая человека с одной работы и перемещая на другую, направляя лишнюю пару рук на фалы или брасы, или заставляя кого-то, слишком ошеломленного, чтобы ясно мыслить, качать рукояти насоса, отливавшего воду из трюма судна.

И Верлинг всегда был рядом. Стоя на корме, держась прямо, он наблюдал за ожесточенной битвой волн с рулем и ветра с парусом.

Несколько человек были ранены, но никто серьезно — порезы, ушибы и содранная кожа от снастей, когда руки не могли удержать их и они скользили в ладонях.

И так же внезапно, как и начался, ветер стих, и можно было безопасно передвигаться по палубе.

Болито услышал, как Верлинг сказал:

— Еще час, мистер Эгмонт, и мы поставим марсель. Ветер заходит. Не хочу, чтобы мы увидели французский берег вместо берега Гернси! — Сказано было спокойно, и видно было, что он не шутил. — Проверьте и сообщите о любых повреждениях. И о пострадавших тоже. Мне это понадобится для отчета. — Он похлопал по нактоузу. — Неплохо для юного офицера, а?

Эгмонт поспешил вперед. При слабом освещении было трудно оценить его реакцию на шторм.

— Возьмите, сэр. — Болито почувствовал, как в его замерзшие пальцы вложили кружку. — Пусть кровь быстрее побежит по жилам!

Ром, коньяк — это могло быть что угодно, но подействовало мгновенно.

— Спасибо, Друри, как раз вовремя!

Матрос рассмеялся. Как и Болито, он, наверно, был удивлен, что тот запомнил его имя.

Дансер подошел к нему у фок-мачты и хлопнул по плечу:

— Ну вот, все и закончилось, Дик! — Его улыбка казалась ослепительно белой на фоне обветренного лица. — До следующего раза!

Они оба посмотрели вверх. Вымпел над клотиком грот-мачты был едва виден на фоне низких облаков, он мотался как кнут кучера, но уже не так туго, как, должно быть, было последние несколько часов.

Дансер сказал:

— Я не буду жаловаться, если вдруг снова выглянет солнце!

— Здесь? В январе?

Они оба рассмеялись, а матрос, который сидел на корточках у переднего люка, где ему перевязывали ногу, посмотрел на них и ухмыльнулся.

Тинкер слышал слова Верлинга, обращенные к Эгмонту, и Болито увидел, что он уже собирает марсовых, готовясь ставить марсель. Когда это будет сделано, «Забияка» взлетит. Как огромная морская птица из его воображения.

— Спуститесь вниз, кто-нибудь из вас, и принесите мою подзорную трубу!

Болито крикнул: «Есть, сэр!», и толкнул локтем друга:

— А ты оставайся и следи за солнцем!

Мундир Дансера был мокрый от налетающих брызг.

Дансер увидел вопрос в глазах друга и пожал плечами:

— Я накрыл своим плащом одного из раненых.

Болито сказал:

— Это похоже на тебя!

На нижней палубе было пусто, но из трюма до него доносились голоса матросов, которые, перекрикиваясь, заводили дополнительные крепления на некоторых припасах, которые «Забияка» несла в качестве дополнительного балласта. Он остановился, прислушиваясь к шуму моря, плеску и глухим ударам волн о корпус. Теперь оно стало тише, но по-прежнему грозно, демонстрируя свою мощь.

Он нашел подзорную трубу Верлинга прямо в крошечной каюте, которая должна была стать салоном нового шкипера и, при необходимости, местом отдыха.

Мундир Верлинга висел на крючке, мотаясь на качке, как суетливый призрак. Когда «Забияка» прибудет в порт назначения, он сойдет на берег как хорошо одетый морской офицер, а не как выживший в катастрофе. Невозможно было представить его в ином свете.

Он застыл, удивленный тем, что не услышал этого сразу. Голос Сьюэлла, хриплый, даже испуганный.

— Я этого не делал, сэр. Я только пытался...

Он не договорил, его прервал Эгмонт, злой, ехидный, саркастичный.

— Что ты имеешь в виду, говоря, что ничего не мог с собой поделать? Меня от тебя тошнит, и ты все еще веришь, что кто-нибудь когда-нибудь произведет тебя в офицеры? — Он засмеялся; Болито представил его в своем воображении. Тот сам едва выбрался из «петушиной ямы», а вел себя как тиран.

— Я наблюдал за тобой, и ты думаешь, я не догадался, что ты пытаешься сделать? — Раздался еще один звук. Пощечина. — И если я увижу тебя снова...

Болито не заметил, как подошел ближе. Виденное им было похоже на уличных актеров на площади в Фалмуте; будучи детьми, они наблюдали за ними, подбадривали или свистели, подражая мимике и позам.

Эгмонт резко обернулся и посмотрел на него с полуоткрытым ртом, прервав свое действие, одна рука повисла в воздухе, то ли после удара, то ли готовясь к следующему. Сьюэлл, прислонившийся к изогнутому шпангоуту, прикрывал рукой лицо, не сводя глаз с Болито.

— Какого черта вы здесь делаете?

Ему как будто померещилась предыдущая сцена; Эгмонт стоял, совершенно спокоен, руки по швам, покачиваясь в такт крену — держит себя в руках. И юный мичманок, молчащий с настороженным, ничего не выражающим лицом. Только красный след на щеке в качестве доказательства.

Болито ответил:

— Я пришел за подзорной трубой первого лейтенанта. — Это звучало так, как будто говорил кто-то другой. Отрывисто, холодно. Как Хью.

— Ну, и нечего тут стоять! Берите и уходите!

Болито смотрел мимо него:

— С тобой все в порядке, Эндрю?

Сьюэлл сглотнул и, казалось, не мог вымолвить ни слова. Затем он кивнул и воскликнул:

— Да, конечно. Ничего особенного, как видишь...

Эгмонт рявкнул:

— Придержи язык! — и снова повернулся к Болито. — Занимайся своими обязанностями. На этот раз я прощу твою дерзость, но... — Он не договорил, развернулся и вышел из каюты.

Они стояли лицом друг к другу, не говоря ни слова и не двигаясь, шумы от волн и снастей были далекими и ненавязчивыми.

— Скажи мне, Эндрю… — Болито потянулся, чтобы взять его за руку, и увидел, как тот вздрогнул, словно ожидая еще одного удара. — Он ударил тебя, а незадолго до этого...

Он не договорил.

— Нет. Будет еще хуже. Ты думаешь, я не знаю, каково это — на самом деле каково?

Болито почувствовал, как гнев разгорается в нем, как огонь. Потрясение Эгмонта, когда он ворвался в эту каюту, а затем быстрое восстановление и высокомерие. Он чувствовал дрожь руки Сьюэлла. Страх? Это было нечто большее.

Он сказал:

— Я сейчас же поднимусь с тобой на корму. Мистер Верлинг выслушает. Он должен выслушать. И в любом случае...

Но Сьюэлл покачал головой.

— Нет. — Он впервые посмотрел Ричарду прямо в глаза. — Это не поможет. — Он решительно оторвал пальцы Болито от своей руки. — Он бы все отрицал. И... я бы тоже.

Наверху раздавались крики, над головой стучали шаги. В другой руке он все еще держал подзорную трубу Верлинга. Ничего не имело смысла.

Сьюэлл возился со своим мундиром, пытаясь застегнуть пуговицы, но теперь уже не смотрел на него.

— Ты будешь хорошим офицером, Дик, замечательным. Я вижу, как они уважают тебя, и как ты им нравишься. Я всегда надеялся...

Он резко направился к выходу и поднялся по трапу.

Болито стоял неподвижно, его гнев уступил место чувству полного поражения. Из-за того, что он только что увидел и услышал, и потому, что это имело значение.

Раздались новые крики, и он оказался на трапе, как будто спасался бегством от проблемы. Но он продолжал видеть лицо Сьюэлла и его страх. Ему нужна была помощь. И я подвел его.

На палубе не было ничего необычного, началась повседневная рутина, и моряки занимали свои посты, чтобы поставить побольше парусов. «Забияка» снова изменила курс, брезент затрещал, трисели и гаф-топсели накренились над фальшбортом, отбрасывая на воду неровные блики.

— Распустить марсель! Живо!

— Дай-ка ее мне! — крикнул Верлинг, увидев Ричарда. Он схватил подзорную трубу и навел ее на наветренную сторону. — Я думал, ты выпал за борт. Где, черт возьми, ты был?

Он не стал дожидаться ответа или сделал вид, что не ожидает его, и уже обращался к матросам на фок-мачте.

Эгмонт стоял рядом со штурвалом и, прикрыв глаза рукой, уставился на марса-рей. Он лишь мельком взглянул на Болито, прежде чем вернуть свое внимание к только что распущенному парусу, который наполнялся ветром, пока крепили его снасти. С равнодушным видом. Болито снова услышал голос Сьюэлла: «Он будет все отрицать. И я тоже».

— Марсель поставлен, шкоты закреплены, сэр!

Это был Тинкер, его глаза превратились в щелочки, которыми он смотрел на маленькие фигурки на марса-рее, ощупью пробиравшиеся обратно вниз, в безопасность.

Большая часть поверхности моря все еще была скрыта тьмой, но небо посветлело, и за короткое время судно обрело очертания и вновь обрело свою индивидуальность, возвышаясь над людьми, лица которых проявлялись из тени.

Болито почувствовал, как шхуна под ним задрожала, зарывшись носом в волну, словно она было диким животным, стремящимся неудержимо вперед. «Забияка» даже при таком слабом освещении представляла собой прекрасное и грациозное зрелище: все паруса были поставлены и надуты, реи сгибались, как луки, от напряжения.

— Вот это нечто, Дик! — Это был Дансер, без шляпы, его светлые волосы, прилипшие ко лбу, блестели от брызг.

Верлинг приказал:

— Отправьте половину матросов вниз, мистер Эгмонт. Дайте им время принять пищу. И не задерживайтесь надолго. — Он продолжил почти без перерыва. — Выделите двух хороших наблюдателей на салинг. — Должно быть, почувствовав вопрос, он пояснил: — Человек, оставленный надолго в одиночестве, видит только то, что он ожидает.

Он протянул руку к мичманам:

— Мистер Болито, будьте готовы. Сегодня утром мне понадобятся зоркие глаза! —  Он, кажется, даже улыбнулся. — Здесь не двухдечник!

Болито почувствовал, как напряглись мышцы живота. Даже упоминание о подъеме на высоту все еще вызывало у него мурашки по коже.

Верлинг продолжил:

— Возьмете с собой мою подзорную трубу. Я подскажу, чего следует высматривать в первую очередь.

Дансер произнес еле слышно:  

— Надеюсь, я буду так же уверен в себе, как и он, когда мне прикажут провести корабль от одного точки на карте к другой. Никогда и ничего его не беспокоит.

Они спустились вниз, и вдруг он схватил Болито за рукав и прижал к переборке камбуза.

— Я тут подумал. Ты помнишь, что сказал капитан Конвей об опыте молодого Сьюэлла на предыдущих кораблях? Одним из них был «Рамиллис», не так ли, из Дуврской эскадры? Когда все начало складываться против него.

Болито молчал, выжидая. Выглядело так, словно Дансер был с ним внизу перед этим. Затем он осторожно спросил:

— Так что с «Рамиллисом»?

— То, что я услышал минуту назад, заставило меня задуматься. Странно, что Конвей не знал этого. — Он прервался, ожидая, когда кто-то торопливо проходил мимо. — Наш мистер Эгмонт был мичманом на нем в то же время, что и Сьюэлл. Уже тогда, судя по всему, он преследовал мальчишку.

Все больше людей с грохотом скатывались по трапу, толкали друг друга и смеялись, забыв об усталости и травмах до следующего аврала.

Болито сказал:

— А я только что нажил себе врага, — и рассказал другу то, что произошло.

Кто-то просунул голову в люк. Болито отчетливо видел его лицо, несмотря на полумрак, царивший между палубами.

— В чем дело?

— Мистер Верлинг просит вас подняться на палубу, сэр. — Короткая ухмылка. — Побыстрей, если вы не против, сказал он.

В наступившей тишине Дансер небрежно произнес:

— Что ж, к сожалению, я вынужден сообщить, что у Эгмонта появился еще один враг. Похоже, у него талант к этому.

Они вместе поднялись на верхнюю палубу. Облаков стало больше, чем раньше, и шел дождь.

Дансер воскликнул:

— Гремит гром! Надеюсь, не предвестник близкого шторма.

Болито бросил на него быстрый взгляд. Связь между ними становилась все крепче.

— Надежда тебя не подвела, Мартин. Это был пушечный выстрел!