Это было воспоминание. Всё происходило в ночное время, в палате номер шесть, в том проклятом тысяча девятьсот шестьдесят пятом году. Тогда всё уже стремительно катилось к катастрофе, но ещё не было ясно, насколько глубоко окажется падение.

Тело Алексея почти не двигалось. Лишь грудная клетка поднималась и опускалась неровно, резко, словно воздух стал тяжёлым, разрывающим лёгкие. Судороги временно отступили, но их возвращение было неизбежным. На белой простыне под телом Алексея виднелись пятна крови, тёмные и влажные.

Демьян склонился ближе к Алексею, аккуратно поправил бинт на его руке. Бинт уже полностью пропитался кровью, став тяжёлым и липким.

– Есть ли ещё один шприц? – прошептал Демьян, не поднимая взгляда на Анну.

Анна кивнула, а затем, после паузы, добавила:

– Один шприц остался. Но его игла затупилась, и он работает с перебоями, раствор капает нестабильно.

– Ты его прокипятила?

– Конечно, я всё сделала. Использовала мыло, спирт, всё, как ты велел.

– Держи его руку, я попробую ещё раз. Если удастся попасть в вену, он сможет продержаться дольше.

Анна присела с противоположной стороны койки. Её пальцы заметно дрожали, выдавая внутреннее напряжение.

– Он… он совсем холодный, – произнесла она, голос её был полон тревоги.

– Это из-за потери крови. Его сердце уже работает на пределе. Держи руку крепко, вот так.

Алексей издал едва слышный стон. Он открыл глаза, но взгляд был пустым, стеклянным, словно он смотрел сквозь них.

– Дим… – прошептал он еле слышно. – Я… ты же… ты обещал…

– Я держу своё слово, – резко отозвался Демьян, вытирая лоб Алексея влажной тряпкой. – Мы здесь, Лёша. Мы держимся.

– У него снова кровь… – Анна посмотрела на бинт, её голос дрогнул. – Из дёсен. Опять.

– Я вижу, – сквозь зубы процедил Демьян. – Глюконат кальция у нас закончился?

– Днём я отдала все ампулы на склад, как было приказано. Ничего не осталось, ни одной ампулы.

– Чёрт… Ладно. Я попробую приготовить раствор самостоятельно. Натрий с глюкозой. Это поможет поддержать баланс хотя бы на несколько часов.

– Из чего ты будешь его готовить? У нас нет даже флаконов, только миски.

– Я знаю, – тихо ответил Демьян. – Вон тот лоток, помнишь? Он использовался для промывки инструментов. Я его вымыл, он чистый. В него зальём раствор. Ты держи иглу, только не дрогни.

– Я… я постараюсь, – вымолвила Анна, её голос дрожал.

Палата наполнялась стонами. Больные на других койках метались, хрипели, кто-то бредил. Из соседней койки доносилось невнятное бормотание:

– Вода… дайте… воды…

Анна повернулась на звук, её лицо выразило растерянность.

– Может, мне… принести воды?

– Нет. Останься здесь. Если уйдёшь, нас заметят. Мы здесь неофициально, ты забыла? Если патрульный заглянет, всё закончится.

– Но они умирают, Демьян… Все. Мы же… мы не можем спасать только одного…

– Мы не можем спасти всех, – жёстко отрезал Демьян. – Алексей – один из нас. Он знает правду. Он видел то же, что и мы. Если он умрёт, мы останемся вдвоём с тобой. Без шанса. Без… – он осёкся, не договорив. – Он должен выжить.

Анна кивнула, её губы дрожали, а в глазах стояли слёзы.

– Мне… мне очень страшно. Они… они приходили ко мне. Задавали вопросы. Спрашивали, буду ли я молчать.

– Кто приходил?

– Люди из особого отдела. Один молодой. Сказал, что если я не расскажу, где ты хранишь записи, у моего отца будут проблемы.

– Ты им что-нибудь сказала?

– Нет! Клянусь, я ничего не сказала. Я… я лишь упомянула, что ты в изоляторе.

– Хорошо. Это нормально. Мы разберёмся с этим позже. Дай мне бинт. Чистый. И тряпку. Нужно промыть рану, а затем я введу раствор.

Анна достала из кармана сложенный бинт, слегка загрязнённый, но сухой. Демьян взял его, стиснул зубы и начал обрабатывать рану на руке Алексея. Тот не вскрикнул, лишь замер, словно окаменел.

– Алексей, ты слышишь меня?

– Да… – выдохнул он слабым голосом. – Вы… вдвоём… молодцы.

– Не хмурься. Мы ещё не закончили. Нам предстоит много работы.

– Слушай, – произнёс Алексей тяжело, хрипло, – если вдруг… если не получится… ты… уничтожь… ту папку. Она в ящике. В которой…

– Замолчи, – резко оборвал его Демьян. – Не говори так. Всё получится.

Анна опустила голову, её плечи дрожали от сдерживаемых рыданий.

– Прости, – тихо сказала она. – Я… я не выдержу, если он…

– Он не умрёт, – твёрдо повторил Демьян, обращаясь не столько к Анне, сколько к самому себе. – Он не имеет права умереть. Мы слишком много вложили. Мы слишком много знаем.

Демьян ввёл раствор. Шприц скрипнул, игла вошла с трудом – вены Алексея уже почти спались.

Наступила тишина. Слышалось лишь хриплое дыхание Алексея и стук капель дождя за окном.

– Если нас сдадут… – прошептала Анна, её голос дрожал.

– Тогда нас сдадут, – сухо ответил Демьян. – Мы и так на самом дне. Это просто ещё один уровень ниже.

Анна посмотрела на него. Её глаза были влажными, под ними темнели синие круги от усталости.

– Ты ведь всё равно надеешься. Почему ты продолжаешь надеяться?

– Потому что иначе… – Демьян взглянул на Алексея. – Иначе зачем мы вообще здесь?

Палата продолжала стонать. Лампочка под потолком покачивалась, отбрасывая дрожащие тени на стены.

Они сидели рядом с койкой Алексея, один у его головы, другая у ног, молча, пропахшие хлоркой, потом и страхом, с никому не нужной верностью, которая всё ещё держала их вместе.

Палата постепенно затихала. Кто-то тихо кашлял в углу, кто-то ворочался на пружинной койке, но общий фон боли, казалось, притупился, стал менее ощутимым. Свет лампы под потолком дрожал, его овал скользил по бледному лицу Алексея.

Алексей начал дышать чаще, словно пытаясь что-то сказать. Демьян склонился ближе к нему.

– Что ты хочешь сказать?

Алексей моргнул, медленно повернул голову. Его губы дрожали от слабости.

– Под… подо мной… там… – он закашлялся, захрипел, его тело напряглось.

Анна подалась вперёд, вытерла кровь с уголка его рта чистой тряпкой. Демьян не стал ждать – он просунул руку под матрас и нащупал край ткани, внутри которого чувствовалось что-то твёрдое.

Он вытащил находку.

Это была потрёпанная тетрадь в бежевой обложке, края которой расползлись от сырости. На обложке не было ни фамилии, ни названия – только серая грязная полоса и отпечаток пальца.

– Что это такое? – тихо спросил Демьян, хотя уже догадывался о содержимом.

Алексей, едва шевеля губами, прошептал:

– Посмотри сам… потом… – он с трудом повернул голову, резко выдохнул. – Там… склад биообразцов… это не мой почерк… не мои коды. Они… они другие.

Демьян начал перелистывать страницы. Почерк был неровным, чернила выцвели. Сначала шли записи о температуре, датах, именах… затем появились схемы, стрелки, подписи. Фрагменты ДНК. Цифры. Всё это не соответствовало стандартам ГОСТа и не походило на документы той эпохи.

– Это… ты сам это писал? – резко спросил Демьян.

Алексей слегка кивнул, движение было едва заметным.

– Частично я писал. Остальное… нашёл. Лежало в папке. В архиве. Кто-то… кто-то копался там до меня.

Анна наклонилась, заглянула в тетрадь через плечо Демьяна.

– Это… это какая-то кодировка? Почему формула записана с латинскими обозначениями? У нас же не так принято.

– Вот именно, – прошептал Демьян, его голос стал напряжённым. – Это не их стиль. И не наш. Это… – он отложил тетрадь и встал. – Это связано с ним. С Михаилом. Он оставил эти записи. Или он… он сам их вёл. Алексей, ты видел Михаила на складе?

Алексей попытался вдохнуть, но это далось ему с трудом. Долго он не мог вымолвить ни слова.

– В ноябре я его видел. Один раз. Ночью. Он был в белом халате. Без фуражки. Я… я подумал, что это врач. Потом заметил… в его руке был прибор. Не из нашего времени. Он светился.

– Ты уверен в этом?

– Да, я уверен. Я подошёл ближе… он… исчез. Я… потом нашёл следы. И бумагу. В шкафу. Я всё записал.

Анна обняла себя за плечи, её лицо побледнело.

– Это значит, что Михаил всё это подстроил? Вирус… он… он что, сам его выпустил?

– Не обязательно, – ответил Демьян. – Это не факт. Возможно, он просто изучал вирус. Или… ускорил его распространение. Я не знаю. Чёрт… Алексей, почему ты не рассказал мне об этом раньше?

– Хотел… сначала собрать доказательства… боялся. Потом заболел. Затем меня арестовали.

– Ты герой, понимаешь? Это – невероятно важно. Это… это ключ ко всему. Если я доживу до утра, я спрячу эти записи… или передам их… я… – он осёкся. – Я не знаю, кому их передать.

Алексей хрипло рассмеялся, его смех был слабым, почти неслышным.

– Хоть… хоть не зря я умру.

– Не говори так, – Анна крепко сжала его ладонь. – Ты не умрёшь. Мы тебя вытащим.

Алексей посмотрел на неё мутным взглядом. Он сжал её пальцы, затем снова выдохнул. Его плечи задрожали.

– Если… если я доживу… спрячь тетрадь… в изоляторе, за вентиляцией… там есть ниша. Я… я хранил там дезинфицирующие средства. Туда никто не заглядывает.

– Хорошо, – кивнул Демьян, бросив взгляд в конец палаты. Кто-то храпнул, скрипнула пружина койки. – Сейчас это сделать нельзя. Сделаем днём. Или… если нас не схватят раньше.

– Док… – Алексей дёрнулся, его голос стал ещё слабее. – Если… если они найдут тетрадь… ты скажешь, что ничего не знал. Хорошо? Не бери это на себя. Пусть всё… ляжет на меня.

– Отстань, – тихо произнёс Демьян. – Не геройствуй. Я сам в это влез. Ещё до тебя. Я всё равно не выживу, если эти записи… – он указал на тетрадь, – всплывут.

Анна сидела молча. Затем, едва слышно, сказала:

– Надо переписать всё содержимое тетради. За одну ночь мы не успеем. Но если разбить записи на части, их можно будет разнести по разным местам.

– Я займусь этим, – решительно заявил Демьян, прижав тетрадь к груди. – Сейчас ты остаёшься с ним. Я на минуту отлучусь. Проверю дверь.

Он встал. Лампочка качнулась, отбросив тень на стену. Демьян пошёл к двери медленно, осторожно, спрятав тетрадь под халат.

Сзади раздался хриплый голос Алексея:

– Спасибо… доктор…

Демьян не обернулся. Он лишь сильнее сжал кулак.

«Теперь всё. Теперь я видел достаточно».

Дверь заскрипела, издав протяжный звук.

Лампочка под потолком едва мерцала. Сквозняк шевелил край занавески у окна, но воздух оставался тяжёлым, пропитанным запахом хлора. Алексей лежал с открытым ртом, его грудная клетка поднималась всё реже. Он хрипел, сипел, иногда судорожно хватал воздух, словно проваливался в пустоту внутри себя.

Демьян сидел рядом, сгорбившись, обеими руками сжимая запястье Алексея. Он чувствовал, как тело Алексея становится всё легче, словно жизнь уходила из него, клетка за клеткой.

Анна сидела на полу, прислонившись к тумбочке, закрыв рот рукой. Её плечи дрожали, слёзы катились по щекам, но она не вытирала их.

– Алексей… ты слышишь меня?

Алексей слегка дёрнул пальцами. Его веки приоткрылись, глаза были мутными, в уголках виднелась кровь. Рот шевельнулся.

– Не засыпай. Слышишь, чёрт тебя возьми… ты же сам сказал, что я должен всё разнести. А кто теперь объяснит, что куда? Ты? – Демьян наклонился ближе. – Эй. Эй. Смотри на меня.

Наступила пауза. Раздался хрип. Затем ещё один. Потом, почти не шевеля губами, Алексей прошептал:

– Они… сотрут.

– Кто? Волков? Михаил?

– Все, – его веки дрожали. – Им… нельзя… нельзя позволить…

– Я не позволю. Слышишь? Я не дам им этого сделать. Твои записи у меня. Я… я закопаю их под грядку, если потребуется. Они не исчезнут.

Алексей попытался улыбнуться. Улыбка вышла кривой, похожей на судорогу.

– Пообещай мне.

– Я уже… Да. Я обещаю. Обещаю, Алексей, чёрт тебя дери.

– Протокол… внизу… в вентиляции…

– Я знаю. Ты говорил. Днём достанем. Или ночью. Я найду.

Алексей снова закашлялся. Из уголка его губ потекла кровь. Демьян вытер её рукавом. Анна поднялась, поднесла бинт к его рту, но Алексей слабо отвернулся.

– Уже… – еле слышно произнёс он. – Уже не надо…

Демьян прижался лбом к его руке.

– Прости, что не сразу понял. Прости, что не уберёг тебя. Прости, что ты здесь, а не я.

Алексей вдруг чуть сильнее сжал его ладонь. Напрягся. Шире открыл глаза. И тихо, глухо произнёс:

– Не дайте им… стереть… всё… что было… до.

– Что значит «до»?

– До… него… до… – он вдохнул. – До… заражения.

– До Михаила?

– До него… правда… была…

Он закашлялся. Его тело дёрнулось. Губы открылись. Глаза остались полураскрытыми, но в них уже не было жизни.

Анна закрыла рот рукой и отступила назад. Демьян продолжал сидеть, держа его руку. Он смотрел на Алексея. Затем медленно, почти машинально, наклонился и прикрыл ему глаза.

Он ещё минуту не двигался.

«Всё. Теперь я совсем один».

Затем он поднялся. Взял тетрадь. И, не оглядываясь, направился к двери.

Тело Алексея уже остыло, но рука Демьяна всё ещё лежала на его груди. Это было не прощание – он просто не мог оторваться. Пальцы сжимали тетрадь так, словно она была частью его кости. Он не сразу понял, что хрипит – не Алексею, не Анне, а просто… в воздух. Он шептал, рычал, дышал в себя.

– Всё… всё кончено. Он ушёл. А вы, подлецы, остались.

Анна шагнула ближе. Её руки дрожали. Она хотела коснуться его плеча, но не решилась.

– Демьян… – тихо позвала она.

– Не прикасайся ко мне.

– Но…

– Я сказал, не прикасайся.

Он резко поднялся, словно его подбросило. Койка скрипнула. Где-то зашевелился один из больных, простонал что-то невнятное.

– Ты знала? – спросил он, его голос был полон обвинения.

– Знала что?

– Ты знала, что Петров и Волков замешаны в этом… в этом кошмаре. Что Петров сдал нас. Что они знали, что я никого не заражал. Что всё это…

– Я… нет, я не знала. Я узнала только потом, когда…

– Когда?! Когда Алексей уже корчился в судорогах?! Когда кровь текла у него из глаз, а ты… ты просто держала миску и молчала?! Это твоё «потом»?

– Я не могла ничего сделать, ты не понимаешь…

– Ты всё могла! Просто тебе было страшно. Вот и всё. Страх – это единственное, что здесь осталось.

– У меня есть семья! Меня могли… ты знаешь, как они действуют! Если бы я пошла против них, меня бы… мою семью бы… – она всхлипнула. – Я же… я помогала тебе.

– Ты? Помогала? – он шагнул ближе, почти навис над ней. – Где ты была, когда меня тащили из лаборатории с поддельным протоколом? Где ты была, когда Алексей чуть не захлебнулся собственной кровью, а я один пытался на глаз приготовить раствор для регидратации, как в полевом госпитале?! Ты стояла и молчала.

– Я боялась!

– Все вы боитесь. Все! Только он один не боялся. Только он! И поэтому он мёртв.

Анна отшатнулась, прижав руку к груди. Её губы дрожали, глаза наполнились слезами. Демьян смотрел на неё, тяжело дыша.

– Ты не понимаешь… – прошептала она.

– А чего тут понимать? Вы, люди, – вы хуже любого вируса. Вирус хотя бы честен, понимаешь? Он есть – и он убивает. Он не лжёт, не притворяется другом. Не целует тебя в щёку, пока подменяет протокол. А вы… вы как плесень. Проникаете повсюду, заражаете всё вокруг.

– Это несправедливо… – едва слышно возразила она.

– А ему было справедливо, да? Он заслужил умереть здесь, как собака? Он, который нёс этот проклятый флажок проводника, который последним говорил мне «держись», пока ты прятала глаза?

Демьян резко развернулся, подошёл к столу, схватил грязную миску и отшвырнул её. Миска глухо ударилась о стену, что-то внутри звякнуло и треснуло. Анна вздрогнула.

– Знаешь, что хуже всего? – он посмотрел ей прямо в глаза. – Не система. Не эти бумажные уроды с печатями. Хуже – вы. Люди. Которые всё знают. Всё понимают. И продолжают жить так. Потому что «семья», потому что «страшно», потому что «надо жить».

– Я просто хотела, чтобы все выжили, – тихо сказала она.

– А кто выжил? Посмотри. Посмотри вокруг, Анна. Это не жизнь. Это лагерь. Мы здесь – мясо. И ты это приняла. И я… я тоже это принимал. До него.

– Что ты теперь собираешься делать?

Демьян не ответил сразу. Он лишь поднял тетрадь.

– Сначала я разберусь с этим. А потом… – он замолчал. – А потом, возможно, я научусь ненавидеть так же, как вы умеете притворяться.

Он повернулся к телу Алексея, посмотрел на его лицо, уже неподвижное.

– Он умер, потому что был лучше нас. Потому что верил. А я теперь не верю. Ни в кого. Ни во что.

Анна подошла ближе, но не коснулась его. Она просто стояла рядом, словно хотела что-то сказать, но не находила слов.

– Уходи, – глухо произнёс Демьян. – Уходи. Я не хочу тебя видеть.

– Демьян… – попыталась возразить она.

– Уходи, Анна. Пока не поздно. Пока я не стал таким же, как вы.

Он стоял у окна. Не то чтобы смотрел – стекло было мутным, покрытым конденсатом, местами заляпанным чем-то сухим, возможно, кровью. Штора была отодвинута наполовину, но света от этого не прибавилось. Больничный рассвет не был ни розовым, ни золотым – он был серым, таким же, как стены, как простыни, как воздух.

В руках Демьяна была тетрадь. Его пальцы оставляли мокрые следы на обложке. Он держал её так, будто она могла вырваться, исчезнуть, как исчез Алексей. Плечи были напряжены, шея покрыта пятнами от усталости и гнева.

– Он… он знал, что его убьют, – хрипло выдохнул Демьян, обращаясь почти к самому себе.

Анна стояла чуть в стороне, не решаясь подойти. Под её глазами темнели тени, под носом виднелись следы от слёз. Она боялась заговорить.

– Ты видела его. Ты видела, как он смотрел. До последнего. Даже когда его рвало кровью. Даже тогда он… он верил, проклятье. Верил.

– Демьян… – тихо позвала она.

– Не надо.

– Я просто хочу…

– Я сказал, не надо.

Он отвернулся от окна, но не к ней – к палате. К койкам, к ржавому железу. Он посмотрел на стол, на разбросанные бинты. Вдохнул тяжёлый воздух и резко закашлялся.

– Вот это, – он махнул рукой, – это всё, что осталось. Вот оно, твоё наследие, Анна. Твои коллеги. Ваши приказы. Их страх. Всё, как вы хотели.

– Мы не хотели этого… – возразила она.

– Но получилось именно так. Он умер. Он отдал мне эту… – Демьян встряхнул тетрадь, – он передал её так, словно я способен что-то изменить. Словно я один здесь что-то значу.

– Ты не один, – тихо сказала она.

– А кто со мной? Ты? – он шагнул к ней. – Ты со мной? Или ты просто стоишь рядом, пока за тобой не пришли?

– Я… я не знаю…

– Вот именно. Никто не знает. Никто не хочет знать. Никто не хочет помнить, что был Алексей. А он был. Он был лучше нас. И умер, потому что не притворялся.

Анна отвела взгляд. Демьян медленно повернулся к окну. За стеклом виднелась стена соседнего корпуса, серый снег и вышка. Всё те же.

– Я думал, что смогу… что мы сможем. Я делал всё. Всё, что знал, всё, чему меня учили. Даже больше. Даже то, что казалось невозможным. Даже на грани. А потом… потом он сказал, что на складе был Михаил.

– Что? – переспросила Анна, её голос дрогнул.

– Он знал. Алексей знал. И не сказал сразу. Боялся. Даже он. – Демьян провёл рукой по лицу. – Но всё равно не предал.

Анна медленно опустилась на табурет, прижав руки к груди.

– Мы все… каждый из нас…

– Каждый сделал выбор. Ты выбрала молчать. Петров – красть. Волков – предавать. Геннадий – доносить. Алексей выбрал умереть. А я… – он замолчал. – А я не сделал выбор. Я всё надеялся. На науку. На факты. На логику. На справедливость.

– А теперь? – спросила она.

Демьян сжал тетрадь. Наклонился к стеклу. Долго смотрел, затем прошептал:

– А теперь я знаю, что вирус честнее людей. Он убивает – и не лжёт. А вы… вы убиваете – и притворяетесь, что спасаете.

– Но ты же всё равно… ты же врач… – возразила Анна.

– Я уже не врач. Я просто… я теперь не верю. Ни в вас. Ни в дело. Ни в науку. Всё, что у меня осталось, – это эта тетрадь. И ярость.

Анна встала, направилась к выходу, но задержалась у двери.

– Ты не обязан… ты не должен справляться один…

Демьян не обернулся.

– Я уже один.

Наступила пауза. Шаги Анны удалились. Демьян остался у окна. Серый свет полз по полу, достигая ног мёртвого Алексея.

Демьян заговорил вслух, тихо, обращаясь к стеклу.

– Алексей был моим якорем в этой клетке, полной паранойи и предательств. Его ирония и записи удерживали меня в рамках рациональности. Я думал… я верил, что правда и наука одержат победу. Но теперь он мёртв. Михаил выпустил заразу из будущего. Петров крадёт. Волков подставляет. Анна молчит. Геннадий доносит. Все сломались. Или ломают других. А я…

Он посмотрел на своё отражение в стекле. Там было серое лицо с красными глазами.

– А я теперь заражён. Но не вирусом. Я заражён яростью.

Демьян повернулся к палате. Тетрадь в его руках была словно оружие.