Тусклая лампа под потолком слегка дрожала на тонком проводе, будто цеплялась за воздух. Жёлтый свет падал клочками, оставляя между ними провалы тени. На столе лежали бумаги, сдвинутые в кучу, кое-где смятые, края у некоторых были влажными — будто их держали горячими ладонями. Зелёное, давно выцветшее сукно протёрлось до голых досок, и в щели между ними забилась тёмная пыль. В комнате стоял тяжёлый запах табака и пота, будто стены сами давно пропитались этим ароматом. Где-то в углу раздалось короткое кашлянье, сухое, нервное.

Доктор Петров медленно выпрямился на своём скрипучем стуле. Он вытащил из папки первую страницу, провёл по ней пальцем, как будто проверял, не размокла ли. По рядам прокатился небольшой шорох — кто-то подвигал ногой, кто-то приглушённо хмыкнул. Петров заговорил сухим голосом, в котором проскальзывала колкая усталость.

— Значит, слушаем. Седьмая рота, второй батальон. Девятнадцать заболевших за пять дней. Температура, кашель, двоих пробило осложнением — плеврит. Один в госпитале, второй умер на третьи сутки. Остальные лечатся амбулаторно.

Он положил лист на стол, прижал ладонью, словно боялся, что бумага улетит.

— Диагноз такой: осложнённая пневмония. Климат виноват, сырость, весна поздняя. Лечим по инструкции. Бензилпенициллин, постельный режим, горчицы. Банки ставим тоже.

Комната снова провалилась в тишину. Только кто-то неуклюже перевернул страницу блокнота — звук царапнул по нервам.

— Ну? — бросил Петров, щурясь.

Он поводил взглядом по лицам, не находя ничего, кроме пустого ожидания, и наконец слегка кивнул.

— Если вопросов нет, двинем дальше.

Демьян поднял голову, как будто отстранившись от своих мыслей. Голос его прозвучал ровно, без нажима, но от этого ещё отчётливее.

— У меня есть вопрос.

В ряду кто-то невольно сдвинулся, стулья тихо скрипнули. Петров застыл, пальцы у него сжались на краю папки.

— Говорите, Ларин, — сказал он, чуть наклонив голову.

Демьян придвинул к себе папку и раскрыл таблицу. Свежая типографская краска пахнула прямо в лицо, резкая, едва сладковатая.

— Вы уверены, что это пневмония?

Петров медленно поднял голову, будто звук голоса резанул его изнутри. Несколько офицеров переглянулись, но никто не вмешался.

— А вы, Ларин, сомневаетесь? — произнёс он тоном, как будто спрашивал не мнение, а само право Ларина говорить.

— Да, — ответил Демьян спокойно, почти ровно. — У всех заболевших одна и та же картина. Лихорадка выше тридцати девяти, провал на второй день, сухой кашель без мокроты, потом дыхательный дистресс. Умерший — сорок восемь часов от появления первых симптомов. Это не похоже на обычную пневмонию. Я считаю, что мы имеем дело с вирусом.

Где-то справа раздалось короткое хмыканье, грубое, будто отмахивались от мухи. В дальнем углу Волков поднял взгляд от блокнота — глаза у него были пустые, серые, как бумага, и ничего не отражали.

Петров откинулся на спинку стула. Его лицо чуть провисло, как будто он заранее устал от разговора.

— Вирус, значит. Какой именно, доктор Ларин? Вы тут у нас теперь вирусолог?

— Нет, — Демьян задержал дыхание и только потом продолжил. — Но я работал с подобными случаями. И я предлагаю немедленно ввести карантин по всей роте.

Повисла очень плотная пауза. Кто-то перестал дышать так явно, что стало слышно электрическое жужжание лампы.

— Карантин? — повторил Петров, словно пробуя слово на вкус.

— Да. Изоляция заболевших. Дезинфекция казарм. Ограничение всех перемещений. Минимум на пять дней. Пока не поймём, откуда это идёт.

Петров слегка подался вперёд, локти лёгли на стол, пальцы сцепились.

— Простите, Ларин, но вы вообще понимаете, где находитесь? Это армия. Тут никто не бегает по стенам с пробирками. И лаборатория имени Мечникова у нас за углом не стоит.

— Я не говорю о пробирках. И не фантазирую. Если это вирус — вы рискуете получить вспышку на весь гарнизон. У нас почти двадцать случаев. Через неделю будет сотня. А если он начнёт менять форму…

— Менять форму, — перебил Петров, — прекрасно. Может, он ещё по радио передаётся? Или по телефонной линии?

— Это не повод для шуток, — сказал Демьян тихо, но голос прозвучал резче, чем он хотел.

— Зато повод для глупостей, — резко бросил Петров. — Вам кто вообще дал полномочия разгонять тут панику?

— Я врач. И я вижу симптомы.

Перо в руке Волкова скользнуло по бумаге — он что-то записал, не поднимая глаз, будто делал пометки о погоде, а не о возможной эпидемии.

Петров выгнул бровь, его тон стал ледяным:

— Хоть кто. У нас есть инструкция. Утверждённая Главкомом. Любые предложения, не согласованные через управление, считаются самоуправством. Особенно если это касается… карантина. Вы вообще понимаете, что такое карантин на военном объекте?

— Знаю.

— Знаете? — в голосе Петрова появилась стальная вибрация. — Тогда вы должны понимать и другое: любое ограничение передвижения — это чрезвычайное положение. Это доклад в Москву. Это начнутся вопросы. Шум. Нервозность среди личного состава. И знайте: это будет выглядеть как провокация.

— Лучше провокация, чем эпидемия, — сказал Демьян.

Слова скользнули по комнате, как холодная вода. Один из офицеров застыл, держа стакан в руке, и пальцы у него побелели от напряжения.

— Повторите, — тихо сказал Петров, словно слова Ларина не уложились у него в голове. Не просьба — требование.

Демьян поднял глаза, и голос у него звучал твёрже, чем он ожидал от самого себя.

— Лучше паника сейчас, чем потом — десятки трупов.

По комнате прошёл едва заметный шорох. Волков медленно поднялся из своего угла, словно отделился от стены. Он шагнул к столу, ступая так, будто каждое движение взвешивал. Лицо у него оставалось без эмоций, строгое, гладкое, как лист стекла.

— Доктор Ларин, — произнёс он спокойным, ровным голосом. — Откуда у вас такая уверенность?

Демьян почувствовал, как перехватывает дыхание. Мгновение он молчал, подбирая слова, а внутри, вспыхнув, рванулась мысль:

«Скажи. Скажи, что это было в двадцать пятом. Что ты видел штамм, от которого целые госпитали захлёбывались за трое суток. Скажи про Сингапур, про Хьюстон, про Варшаву. Что тогда тоже смеялись. Что запах такой же — горячий, сладковатый, как перегретая кровь».

Но сказать такое здесь значило выдать себя.

— Опыт, — произнёс он наконец.

Волков не отступил.

— Какой?

— Работа с тяжёлыми инфекциями. Я видел похожие случаи. И времени у нас почти нет.

Волков слегка наклонил голову, будто принял информацию, но не больше.

— Хорошо. То есть вы считаете, что карантин необходим?

— Да.

— Вы понимаете, что это требует согласования по линии ГРУ? — голос его оставался спокойным, но в нём чувствовался металл.

— Понимаю.

— Вы готовы лично подписать предложение?

— Готов.

За столом коротко хрустнула чья-то ручка — кто-то сжал её слишком сильно. Петров резко вскинул голову и рассмеялся. Смех у него вышел хриплый, глухой, будто из мокрой грудной клетки.

— Вы себя слышите? — сказал он, оттирая ладонью угол глаза. — У нас в роте насморк, а вы требуете карантин. Да вас самого под замок надо — чтоб не мешали работать.

— Вы предлагаете ждать ещё одного трупа? — спросил Демьян, и голос его прозвучал почти слишком тихо.

Петров резко встал. Стул под ним скрипнул так громко, что несколько человек вздрогнули.

Тусклая лампа качнулась, будто от порыва ветра, которого в комнате не было. Свет дрогнул по столешнице, зацепил угол папки у Петрова, отблеснул на металлической скрепке. Петров стоял, опершись ладонями о стол, и взгляд у него был тяжёлый, как мокрый песок.

— Я предлагаю выполнять приказы, — произнёс он, будто проглатывая каждое слово. — У нас дисциплина. А не вольное мнение каждого, кто решит, что у него особое чутьё. Мы лечим — и всё. Дальше докладывает медслужба полка.

— Вы уже допустили смерть, — сказал Демьян, не повышая голоса.

Петров дёрнулся, будто его ударили.

— Это война, — рявкнул он. Грудь ходила часто, вены на шее вздулись. — Здесь каждый второй на грани. И никто из-за этого цирк устраивать не будет.

— Это не цирк. Это медицина, — ответил Демьян.

— Это армия.

Повисла тишина. Не та, которая обычная — рабочая. А тугая, колючая. Волков медленно закрыл блокнот, защёлкнув резинку обложки.

— Протокол составим, — сказал он спокойно, без интонаций. — Ларин, оформите предложение. Я передам по линии. А пока — никаких мер. Ни дезинфекции, ни карантина. Пока не будет санкции сверху.

— Вы хотите ждать разрешения на изоляцию заразных? — у Демьяна дрогнул голос, но он удержал ровность.

— Хочу порядка, — ответил Волков, глядя ему прямо в глаза. — А не самодеятельности.

Демьян замолчал. «Они ничего не понимают. Всё повторяется. Те же лица. Те же реакции. Те же ошибки. И он тоже сидел когда-то вот так — слушал, как его высмеивают. Пока двери не захлопнулись навсегда».

Часы на стене громко выдали новый удар. Четырнадцать ноль ноль — сухо, как выстрел.

Петров откашлялся, кашель был мокрый, глухой.

— Ладно. Следующий пункт. Медпоставка по линии сорок два. Кто там?

За столом ожили голоса. Кто-то зашуршал бумагами. Кто-то потянулся за карандашом, что-то буркнул соседу. Воздух сразу наполнился движением — но нервным, сумбурным.

А Демьян всё ещё смотрел на стену, на тёмный портрет. Лицо Ленина в тени казалось объёмным, будто выпуклым. Брови нависали так, словно он не просто смотрел — он фиксировал. Разбирал. Делал выводы.

И тут Петров снова поднял голос — резкий, раздражённый, слишком громкий для комнаты такого размера.

— Простите, вы серьёзно? — он откинулся назад, развёл руками, будто защищаясь от абсурдного заявления. — Карантин? Изоляция? Вы, Ларин, понимаете вообще, где сидите?

По столу прокатился смешок — нервный, обрывочный. Молодой капитан почти выронил карандаш. Полковник рядом фыркнул, даже не подняв головы. Пепел со старой сигареты упал прямо на зелёное сукно, оставив серое пятно.

— Я понимаю, — сказал Демьян твёрдо. — У нас вирус, и он распространяется.

— У нас, — Петров стукнул пальцами по отчёту, — осложнённая пневмония. Два осложнения — один труп. Всё. Где вы тут вирус увидели, м?

— Симптоматика не укладывается, — медленно выговорил Демьян. — Температурная кривая, отсутствие мокроты, динамика развития.

— Температурная кривая, — Петров усмехнулся, смех был злой, почти каркающий. — Господа, послушайте. У нас тут специалист. Видит по кривой вирус. Может, ещё в хрустальном шаре разглядел?

— Я не шучу, — Демьян привстал, ладони сжались в кулаки, — ещё неделя — и это выйдет за пределы казармы. Потом — гарнизон. Потом…

— Потом, потом, потом, — передразнил Петров. — Может, сразу в Кремль добежит, а? Или к китайцам перепрыгнет?

Снова смех. Кто-то даже зажал рот, пытаясь сдержаться, но всё равно закашлялся, согнувшись.

— Я говорю серьёзно, — стиснул зубы Демьян.

— А мы серьёзно записываем, — Петров скосил взгляд на Волкова. — Всё фиксируем. В том числе то, что молодой доктор Ларин, вчера из госпиталя, сегодня хочет перекрыть полк на карантин. Без анализа. Без лаборатории. На нюх. Или, может, у него связь с… — он поднял два пальца вверх, изображая антенну. — инопланетным штабом?

— Довольно, — кто-то из старших сказал это устало, но Петров даже не повернул головы.

— Смотрите, как руку трясёт, — он указал пальцем. И правда — пальцы Демьяна подрагивали. — Паника. Обычная паника. Видали мы такое. То санитарка кричала про радиацию. То врач один почки с аппендицитом перепутал. Бывает.

— Я требую, чтобы это было внесено в протокол, — Демьян повернулся к Волкову, голос стал ровным, как лезвие. — Я предлагаю карантин. И беру ответственность на себя.

Петров охнул, прижал ладонь к груди театральным жестом.

— О, он ещё и ответственность берёт. Вы слышите? Ларин берёт ответственность! Да спасите нас кто-нибудь от таких спасителей.

— А вы что предлагаете? — резко бросил Демьян.

— Я? — Петров выпрямился, подбородок задрал. — Я работаю. По инструкции. Пенициллин, постельный режим, пайка горячего. А не устраиваю представления. Хотите шоу — идите в театр. Или в ваши фантастические романы.

— Вы не слушаете, — Демьян шумно втянул воздух. — Вы просто глумитесь. Это не обсуждение. Это допрос с унижением.

— А вы что хотели? — Петров хлопнул ладонью по столу так, что листы подпрыгнули. — Чтобы мы встали в круг и поблагодарили вас? Чтобы сказали: о, доктор Ларин, ведите нас, жрец истины, спасайте от воображаемой чумы? Тут не кружок дебатов. Тут армия. И если вы не поняли — у нас нет времени на ваши выдумки.

— Это не выдумка.

— Конечно. Это видение. Дар свыше. Или… — Петров наклонился вперёд, лицо его прошло в тень от лампы. — А может, вы шпион? Вносите хаос намеренно. Посеять страх. Подорвать дисциплину. Очень похоже. Очень удобно. Только вопрос остаётся открытым — кому это выгодно?

Волков поднял глаза — коротко, едва заметно, но этого хватило, чтобы воздух в комнате стал тяжелее. Взгляд был холодный, оценивающий, будто он уже заранее знал, к чему всё идёт.

— Это… это абсурд, — голос Демьяна сорвался, чуть дрогнул, но он удержал ровность.

Волков не менял выражения лица.

— Докажите. Покажите вирус. Где ваш вирус? Где мазки? Где культура? Где анализ?

— У нас нет условий, — сказал Демьян, стараясь не вскинуть подбородок.

— А вот это уже не мои проблемы, — Волков закрыл блокнот, медленно, будто делал последнее движение в какой-то процедуре. — И не ваши — тоже. Это государственные. А пока — молчать и выполнять. Или писать объяснительную: почему молодой доктор, только что прибыл, вместо работы предлагает изоляцию полка, нарушает дисциплину и ведёт себя вызывающе.

— Вы… — Демьян почувствовал, как слова застревают.

«Если сейчас сорвусь — всё. Конец. Здесь нельзя повышать голос. Нельзя спорить. Даже если прав. Особенно если прав».

— Всё ясно, — Петров довольно кивнул, будто получил нужную реакцию. — Тема закрыта. Следующий доклад — запас перевязочных средств.

Комната притихла до прозрачности. Даже шёпот исчез. Волков вернул взгляд в свой блокнот и снова начал писать — медленно, будто каждый штрих имел значение. Чётко выводил буквы, как на показ.

Демьян сел. Спина у него была мокрой от пота, рубашка липла к коже. Воздух тянуло чем-то вязким — смесь табачного дыма и того самого страха, который никто не хотел признавать. Никто не смотрел на него. Даже моргать стали реже.

Он понял: он проиграл. Не спор — систему.

Стук часов над дверью выдал ещё минуту. Холодный, пустой звук.

Петров внезапно снова наклонился вперёд, голос у него стал колючим:

— Вы сейчас встанете и скажете, что мы все — преступники, да? Что мы тут сидим и молчим, пока, по-вашему, «эпидемия» под носом? И что один вы, Ларин, — со светлым чувством долга?

— Я этого не говорил, — Демьян ответил слишком резко, но держал себя. — Я сказал, что у нас есть обязанность. Не только ставить галочки в протоколах. Думать. Смотреть на пациента, а не на графы отчётов.

— На инструкции? — Петров прищурился. — Инструкции — это не бумажки для красоты. Это результат опыта. Государственного. Партийного. Вы понимаете, что такое дисциплина? Вертикаль ответственности?

— А если эта вертикаль ведёт в яму?

— В яму? — Петров рассмеялся — коротко, жестко, будто нож щёлкнул. — Вы с ума сошли. У вас, простите, какое звание?

— У меня — диплом. И пациенты.

— У всех здесь пациенты. И дипломы тоже. — Он постучал пальцами по столу. — Но у кого-то есть ещё понимание, что врач работает в системе. В команде. По уставу.

— По уставу? — Демьян наклонился вперёд, взгляд стал острым. — И если устав говорит «не изолировать», «не тревожить», «лечить по протоколу», даже когда протокол не работает — вы будете продолжать? Пока батальон не ляжет?

— Вы не в том тоне разговариваете.

— А в каком надо, чтобы вы услышали?

— Без истерик. Без моралей. И без вашего пафоса, — Петров махнул рукой, будто сбрасывал муху.

— Это не пафос. Это люди. Болезнь уже внутри. Она распространяется. А вы предлагаете ждать. Смотреть. Умирать по расписанию?

— Я предлагаю — не мешать системе работать. Потому что без системы вы — никто. Один человек не решает, кого изолировать. Это коллективное решение. Вы вообще читали устав?

— Я его рвал, — тихо, но ясно сказал Демьян. — И буду рвать, если он мешает лечить. Мешает спасать.

Петров замолчал на секунду, словно от удивления, затем процедил:

— А вот это звучит как подрыв.

— Подрыв чего? — Демьян приподнялся. — Вашей уверенности? Или вашей карьеры?

— Осторожней, Ларин.

— Нет, вы скажите. Если завтра умрёт ещё двое — вы что будете делать? Составлять объяснительную? Или искать, кого обвинить?

— Я буду делать свою работу. А вы — нет.

— Моя работа — не делать вид, что всё под контролем. Не ждать приказа сверху, когда ясно, что ситуация выходит из-под контроля.

— Вы слишком самоуверенны.

— Нет. Я просто не хочу снова смотреть, как умирают из-за страхов, формальностей и бумажек.

Петров медленно поднялся. Лицо его побелело — то ли от злости, то ли от давления.

— Лени? — он выделил слово хриплым голосом. — Осторожней, доктор.

— Я не боюсь. А вы?

Петров коротко усмехнулся.

— Боюсь безответственности. Боюсь таких, как вы. Которые влетают, размахивают руками и требуют закрыть полк. Без анализа. Без приказа. Без понимания последствий. А последствия — будут.

— Они уже есть, — сказал Демьян. — Один умер.

— И вы бы его спасли, да? Вашими карантинами?

— Возможно. А возможно — нет. Но я хотя бы попытался бы. А не прикрывался инструкцией.

— Ваш романтизм вреден. Для нас всех. Здесь не место для фантазий.

— А для совести? — Демьян произнёс это почти шёпотом, но каждый в комнате услышал.

Петров хмыкнул, как будто хотел что-то отмахнуть, но не получилось. Он задержал взгляд, прищурился, и в этом взгляде появилась какая-то жёсткая, неприятная внимательность.

— Совесть — это роскошь, — сказал Петров, даже не поднимая глаз. — Особенно на закрытом объекте.

— А я думал, это инструмент, — ответил Демьян тихо. — Такой же, как фонендоскоп.

— Не путайте инструмент с ржавым куском железа, который вы тащите из прошлого.

— Я как раз из будущего.

Петров нахмурился. Лицо у него напряглось, словно он не понял — или понял слишком хорошо.

— Что вы сказали?

— Ничего, — Демьян коротко выдохнул и сел, будто его резко выключили. — Просто не хочется потом смотреть на тела. И знать, что мог сказать — и промолчал.

— Вы сказали, — Петров облокотился на стол. — Никто вам рот не затыкал. Но вы один. Один против всей структуры. Против всех. Против здравого смысла.

— Значит, система против жизни?

— Против самодеятельности.

— Отлично, — Демьян резче, чем хотел. — Зафиксируйте. В случае смерти — система ни при чём. Виноват доктор, который не дождался нужного разрешения.

Волков поднял взгляд от блокнота. Несколько секунд смотрел прямо на Демьяна, будто сверял что-то внутри себя. Затем вернулся к записям и продолжил писать — подчёркнуто аккуратно, словно выводил уравнение.

— Хватит, — сказал кто-то с края стола, не поднимая головы.

— Да, — Петров кивнул, — хватит. Это было… поучительно. И утомительно. Мы выслушали. Записали. Тема исчерпана.

— Нет, — сказал Демьян тихо. — Не исчерпана. Это только начало.

Скрип стула в углу был таким резким, таким хищным, будто кто-то передёрнул затвор.

Волков поднялся. Движение было размеренным, без лишних рывков. Блокнот он держал открытым — большой палец крепко придерживал страницу. Один шаг — и доска пола под его сапогом жалобно скрипнула.

— Товарищ Ларин, — голос его звучал тихо, но в этой могильной тишине резал воздух как лезвие, — мне бы не хотелось думать, что вы намеренно пытаетесь расшатать дисциплину на объекте.

— Я… — Демьян почувствовал, как горло перехватило. Слова вылезали медленно. — Я выполнял свой врачебный долг.

— Долг, — повторил Волков с лёгким кивком. — Слово красивое. И удобное. Что вы вкладываете в него?

— Спасение жизни, — уже увереннее. — Это основа профессии.

— У нас основа — порядок, — сказал Волков, делая полшага вперёд. — Без порядка ни одна жизнь не спасается. Ни одна операция не проводится. Ни один приказ не выполняется. Вы согласны?

— Я согласен, что бездумное подчинение убивает.

Волков приподнял бровь — едва.

— Убивает? Это вы сейчас про армию сказали или про себя?

— Я говорю про ситуацию, — Демьян сжал кулаки под столом, ногти впились в ладони. — Когда вместо действий — отписки. Когда больных не изолируют. Когда ждут, пока кто-то даст команду думать.

— А вы у нас кто, чтобы давать такие оценки?

— Врач.

— Нет, — Волков сделал ещё один шаг, ленивый по форме, точный по сути. Теперь он стоял почти над Демьяном. — Вы — временно назначенный специалист без допуска. Без звания. Без истории. Появились внезапно. И сразу высказываете мнения… скажем так, нестандартные. Местами — опасные.

— Опасные? — Демьян вскинул глаза.

— Очень, — Волков ответил почти ласково, но это ласковое было холодным. — Особенно если кто-то решит, что за такими словами может стоять… намерение. К примеру — посеять тревогу. Саботировать. Проверить систему на прочность.

— Это бред, — сказал Демьян. Резко. Слишком резко.

— Осторожнее с выражениями, — Волков не повысил голоса ни на полтона. — Здесь каждое слово фиксируется. Особенно — в зале, где присутствуют офицеры.

Петров сидел, слегка наклонившись, играя уголком бумаги. На лице — насмешка, довольная, почти нежная. Остальные за столом и вовсе застыли. В тишине слышно было, как кто-то дышит слишком медленно.

— Так вот, — тихо продолжил Волков, — мы следим за чистотой. Не только пробирок. Мы следим за умами. За логикой. За тем, как человек мыслит. Как говорит. Что пытается продвинуть.

Он сделал последний шаг. Теперь его голос звучал почти шёпотом, но от него стало холодно в груди.

— Потому что любое отклонение — это угроза, — сказал Волков так спокойно, что от этого стало хуже. — А угроза… это вопрос времени.

— Вы… — Демьян почувствовал, как горло перехватывает, — вы сейчас мне угрожаете?

— Я? — Волков чуть улыбнулся, одними уголками губ. — Нет. Я лишь напоминаю: мы на военном объекте. Здесь важен не только диагноз. Здесь важны поведение. Настроения. И верность.

— Верность чему? — голос сорвался, но он удержал его.

— Товарищ Ларин… — Волков подошёл ближе, шагнул так, что между ними осталось меньше метра, — я очень советую вам держаться ближе к тексту инструкций. Без попыток переосмыслить. Без вольных трактовок. Без излишних инициатив. И без этих… фантазий о вирусах, эпидемиях и карантинах. Всё, что нужно — будет сказано. Всё, что нужно — будет сделано. Но не вами.

— Но вы же понимаете, — Демьян говорил почти шёпотом, — что если это действительно вирус, потом уже будет поздно?

— А вы понимаете, — Волков перебил так же мягко, — что если вы ошибаетесь, последствия лягут не только на вас?

— Я не ошибаюсь.

— Вот ровно так, — сказал Волков едва слышно, — говорят все, кто потом пишет признания.

Он развернулся и вернулся к своему месту. Стул скрипнул громко, грубо, будто взвыл. Блокнот захлопнулся — резкий звук прошёл по залу, как плеть.

Тишина накрыла всех, как плотная ткань.

Демьян только сейчас заметил, что его пальцы впились в край стола так сильно, что ногти побелели. Он медленно разжал руку, больно, будто разрывал камень. Вдохнул.

Повернулся к окну. Стекло было мутным, в разводах серой влаги. Где-то за ним маячила вышка — тёмная, неподвижная, будто наблюдала.

«Они не борются с вирусом. Они борются со мной. Для них знания — угроза. Диагноз — донос. Карантин — саботаж».

Каждое слово в голове отзывалось тяжестью.

Он сидел. Молчал. Давно понял: с этого момента каждый его шаг — под прицелом.