— Анна! — санитарка позвала через койки, голос дрожал. — Седьмой! У него из носа — опять! И всё на одеяло!

— Господи, опять? — Анна сорвала с крючка умывальную тряпку, бросилась к койке, по пути подхватила миску с водой. — Лейтенант, слышите меня?

Парень на койке ловил ртом воздух, как будто в палате не хватало кислорода. Из носа текла алая струя, по губе прокатились капли, подбородок в пятнах. Щёки белые, лоб мокрый, взгляд стеклянный — будто лёд внутри.

— Где вата? — бросила она через плечо. — Где вата, ну?!

— Закончилась! — донеслось с конца палаты.

— И бинты?

— Всё! Только грязные остались!

Анна стиснула зубы, нащупала в кармане халата сложенную с вечера чистую марлю. Руки тряслись, когда она аккуратно прижимала её к лицу парня, пальцы скользили по его холодной коже. Вода в миске уже была мутная, пахла железом.

Парень тихо застонал, откинулся назад. Кровь быстро пропитывала марлю, падала каплями на простыню, впитывалась, оставляя бурые пятна.

— Потерпи, лейтенант, слышите меня? Не запрокидывайте голову, ровно… Вот так.

По палате тянуло тревогой, запахом крови и мокрой марли. Где-то у дверей кто-то начал стонать в ответ, будто цепная реакция — один за другим, сквозь кашель, стоны, шепот.

Анна опустилась на колени рядом с койкой, держала марлю, не отрывая глаз от лица больного. В воздухе висела тяжёлая, тягучая тишина, будто даже стены боялись вздохнуть слишком громко.

— Ну потерпи… потерпи, миленький… Сейчас… — Анна быстро сложила марлю в плотный валик, резко зажала ему нос, второй рукой схватила тряпку, намочила в миске, приложила ко лбу.

— Дыши ртом. Не кашляй, не говори. Только… дыши, понял?

— Тошнит… — он прохрипел, едва слышно, губы тряслись.

— Потерпи. Проглоти, не дай подняться. Сможешь?

Он еле кивнул, глаза закрыл, губы сжались.

Анна повернулась к койкам:

— Ты! — бросила наугад. — Дай мне термометр. Живой хоть один остался?

— На восьмой койке был… кажется… — кто-то ткнул рукой в сторону, даже не вставая.

— Принеси. Быстро.

Пока ждали, она сжала запястье солдата, считала пульс — тонкий, сбивчивый, будто сердце никак не могло поймать ритм. Пот стекал по вискам, кровь снова проступала на губах, марля темнела с каждой секундой.

В палате нарастала тишина — ни один стон не прорезал воздух. Даже кашель словно притих: все ждали, пока этот приступ закончится, будто это был экзамен для всех, и никто не знал, будет ли ещё хуже.

— Сколько… сколько… — парень еле шевелился, губы дрожали, в глазах плыл страх. — Сколько нас тут?

— Много. Не думай об этом, — Анна поправила марлю, вытирая кровь с губ. — Ты дыши, понял?

— Я… я не должен был… нас отправили… на склад…

— Тсс, — она снова прижала ему лоб, пальцы чуть тряслись. — Потом расскажешь. Всё потом. Сначала дыхание ровное.

Сквозь ряды быстро подбежал другой солдат, в руках трясся ртутный термометр.

— Вот… только он старый… может, не точно…

— Всё врут, — она кивнула, сунула термометр под мышку больному. — Но другого нет.

— Он сказал — склад? — кто-то тихо спросил с соседней койки, глухо, будто надеясь, что его не услышат.

— Не слушай, — резко бросила Анна. — Все молчат. Все лежат и молчат. Ясно?

— Так это… это тот склад, где химия?

— Я кому сказала — молчать?!

Парень натянул одеяло до ушей, отвернулся, будто прятался от всего этого мира.

Анна вытащила из эмалированного лотка шприц — один-единственный остался, ещё вчера отложила, прокипятила. Внутри мутный раствор: сульфаниламид. Ничего больше. Больше нет — всё ушло, всё закончилось. В палате снова запахло лекарством, но запах крови всё равно перебивал всё остальное.

— Доктор сказал — не колоть без его…

— А он где, доктор? — Анна скосила глаза на проход, в голосе едва сдерживалась злость. — Он по головам бегает. Я тут. Я и колю.

Она уже вскрыла ампулу, зубами сдёрнула колпачок, разомкнула иглу — всё движение на автомате, без суеты, но и без надежды.

— Ты уверена? — прошептал кто-то.

— Нет, — коротко бросила она и всадила иглу в вену. Раствор уходил туго, кожа бледная, чуть холодная под пальцами.

Солдата дёрнуло, тело прогнулось, он застонал.

— Потерпи. Ты мужик или где? — сказала она сквозь зубы. — Потерпи. Будет хуже — мы всё равно ничего не сможем. А пока — держим.

— Он дышит плохо… — санитарка сжалась, стоя у края кровати.

— Знаю. Я вижу, — Анна почти не моргала.

— Мы можем… рот закрыть?

— Пока не надо. Рот открыт — кровь вытекает. Пусть вытекает. Лучше так, чем внутрь.

Солдата снова скрутило, грудь дёрнулась, воздух вырвался со свистом.

Анна положила ему ладонь на грудь — там тонко, быстро билось сердце, под кожей уже выступал пот.

— Я с тобой, слышишь? Дыши. Просто дыши.

— Холодно… — прохрипел он, не открывая глаз.

— Это хорошо, — Анна наклонилась ниже, говорила у самого уха. — Это значит — температура падает. Ты слышишь? Это хорошо.

Губы у солдата дрожали, но дыхание чуть выровнялось, будто он поверил. Анна сжимала его ладонь, и в палате стало чуть тише — только капала где-то вода, стонал кто-то в дальнем углу, но здесь, у этой койки, жизнь будто цеплялась за голос, за слова, за тепло чужой руки.

Он пошевелил пальцами — слабый, почти неуверенный жест, будто сам не верил, что ещё может двигаться.

— Я… Анна? — голос еле слышен, слова будто застревали в горле.

— Что? — она наклонилась ближе, всматривалась в его лицо, ловила каждую тень в его глазах.

— Если я… ты скажешь моим? — выдохнул он с трудом.

— Никто не умрёт. Не сегодня. Понял? — она упрямо выпрямилась, не давая себе ни дрогнуть, ни опустить взгляд.

Он снова зажмурился, дыхание стало сбивчивым.

— Вода… — едва слышно.

Анна потянулась под стол, нашарила эмалированный стакан, налила туда чуть тёплой воды из кружки. Поднесла к губам парня, поддержала голову — он глотнул, сразу захлебнулся, кашель был хриплый, с кровью.

— Тише. Чуть-чуть. Не давись, — она поддерживала его, аккуратно вытирая губы краем собственного халата.

Он кивнул, взгляд затуманился, веки снова опустились.

— Марля мокрая, — негромко заметила санитарка сбоку.

— Меняем. Принеси из кладовки. Что угодно: полотенце, пелёнку. Всё, что чистое.

— Поняла.

Анна осталась сидеть рядом, не отходила, ладонь оставалась на его груди — чувствовала, как сердце под ней бьётся неровно, ускользающе. Сидела молча, вслушивалась в каждый его вздох, в капли воды, что падали где‑то в умывальнике, в сдавленные стоны за тонкой перегородкой. Ночь тянулась вязкой, тяжёлой тишиной, и только тепло чужой руки связывало здесь жизнь и смерть, хотя бы на короткое время.

— Тише. Всё, тише. Я не уйду. Я рядом. Слышь? — Анна сидела, не отпуская его руку, взгляд не отрывался от лица, от губ, где ещё блестела кровь.

Он слабо кивнул, сделал ещё один вдох, потом второй. Всё через кашель, сквозь кровь, через тугой комок страха.

Анна не отходила ни на шаг. Она знала: стоит ей уйти — всё, больше шансов не будет. Для него — и для неё тоже.

Дверь скрипнула, палату накрыл тёплый, липкий воздух — хлорка, мокрота, кислый пот, бельё с затхлым привкусом. Демьян шагнул внутрь. Несколько коек повернулись к нему сразу, кто с надеждой, кто с тревогой, кто просто мимоходом — взгляд и снова в пустоту.

Анна склонилась над солдатом, одна рука на лбу, другая держит жгут, бинт на локте уже тёмный, кровь стекала по руке, оставляя ржавые пятна.

— Ещё раз будет — мы его не дотянем, — она не смотрела на врача, голос глухой, почти без эмоций. — Температура сорок, кровь из носа, слабость, давление не прощупать…

— Что вводили? — Демьян подошёл вплотную, взгляд сразу по инструментам — что осталось, что взять.

— Сульфаниламид, один куб. Остальное... почти всё на нуле. Нет даже физраствора.

— А вода?

— Есть кипячёная. Соль... не знаю. Поищу.

— Соль есть, — он кивнул, подхватил эмалированный тазик с мутной водой. — Глюкоза?

— Сироп из столовой. Сладкий. Я вчера пробовала… — Анна мельком взглянула на него, глаза усталые, но цепкие. — Вы что, собираетесь...

— Раствор. Стерильность к чёрту, мы его теряем.

Он повернулся к санитарке, голос стал коротким, твёрдым, будто отдавал приказ.

— Принесите чистую банку. Любую. Лучше стекло. Быстро, — Демьян коротко бросил санитарке, даже не глядя в её сторону.

— А? — та не сразу поняла, растерянно замерла у двери.

— Банку, я сказал. И ложку соли. Столовую. И из столовой — сладкую воду. Быстро!

Санитарка выскочила, дверь хлопнула, воздух в палате снова сгустился.

— Он в шоке, — тихо бросил Демьян, проверяя пульс, пальцы скользили по тонкой, ледяной коже. — Гиповолемия. Теряет жидкость, нужно компенсировать объём хоть как-нибудь.

Анна кивнула, даже не моргая.

— Это как… при ранении?

— Почти. Только без дырки, — он говорил быстро, всматриваясь в зрачки солдата. — Вирус разъедает изнутри, сосуды становятся как марля. Надо удержать давление, пока иммунитет не среагирует.

— Иммунитет? — Анна удивилась, приподняла брови.

— Сила организма. Восстановление, — пояснил он, но тут же замялся. — Всё это… со временем.

Она вдруг смотрела на него иначе — словно старалась уловить что‑то неуловимое в голосе, в интонации, в движениях рук.

— Вы откуда, доктор?

— Сейчас не время.

Солдат застонал, голову повернул к свету, губы дрожали, дыхание срывалось на хрип. Анна сразу подалась ближе, снова взяла его за руку, словно возвращала к жизни одним этим прикосновением.

— Горит... мне... жарко… — солдат стонал, почти не открывая глаз, дыхание цеплялось за каждую секунду.

— Потерпи. Сейчас будет лучше, — Анна снова смочила тряпку, приложила ко лбу, не отходила ни на шаг. — Потерпи, солдатик, слышишь?

Санитарка вбежала, держа перед собой банку и пакет с компотом. На руках липкие пятна, на лбу капли пота.

— Вот! Вот! Я нашла! — выдохнула она, ставя банку рядом с кроватью.

— Сюда, — Демьян не терял ни секунды, плеснул в банку тёплой воды, насыпал соли, помешал ложкой. — Ещё… так. Теперь сладкое. Лей.

Компот влился, жидкость стала мутно-розовой.

— Он что, это пить будет? — неуверенно спросила санитарка.

— В вену, — жёстко отрезал Демьян. — Анна, у вас остался хоть один шприц?

— Один. Пластиковый. На сорок миллилитров. Я берегла.

— Дайте. Сейчас.

Она принесла его из тумбочки — бережно, как драгоценность.

— Промыть нечем. Что делаем?

— Заливаем. Лучше грязно, чем мёртво.

Он втянул в шприц мутный раствор, поднёс вверх, ловко выгоняя воздух, взгляд был холодный, сосредоточенный.

— Удержите вену, — коротко бросил.

— Она уже спадает, — Анна сжала тонкую, едва проступающую вену, пальцы дрожали.

— Я вижу. Зажимайте выше. Ещё… вот так. Сейчас...

Игла вошла не с первого раза — кожа была мокрая, жила еле прощупывалась. Солдат вздрогнул, резко вскинул плечо, но Анна крепко держала руку, не давая дёрнуться. Всё вокруг затихло — даже кашель стих, будто все ждали, замрёт ли сердце или зацепится за ещё один шанс.

— Прости, парень. Терпи, — Демьян сжал его руку, раствор медленно уходил в вену, в висках у солдата уже проступал пот.

Анна смотрела не мигая, в голосе дрожала напряжённость, смешанная с подозрением:

— Вы… вы откуда это знаете? У нас не учили так. Ни в училище, ни на практике. Кто вы?

— Я врач, — коротко бросил он. — Остальное — потом.

— Это не просто врач, — Анна не отставала, лицо напряжённое, будто искала улики в его движениях.

— Я не хочу проблем. Помогаю — и всё.

— Так не бывает. Вы даже не ищете. Вы всё уже знаете.

Он отвёл глаза, выдохнул, пальцы дрожали на поршне шприца.

— Просто видел. Раньше. Где-то.

— В армии? — она пыталась угадать, склонившись чуть ближе.

— Можно и так сказать.

Раствор уходил, шприц опустел, солдат начал дышать чуть ровнее, в глазах появилась тусклая осознанность.

— Температура чуть ниже, — Анна взглянула на термометр, хмыкнула: — Тридцать девять и шесть.

— Значит, держится. Пока. Но если рвота — всё насмарку.

— У него слабость, он не сможет даже… — она не договорила.

— Это и хорошо. Пусть отдыхает.

Пару секунд они оба молчали, только слышно было, как за стенкой кто-то закашлял, где‑то хлопнула дверь.

Демьян вынул иглу, прижал ватный комок к коже, вздохнул.

— Спасибо, — Анна сказала это тихо, почти выдохнула.

— Это вы ему жизнь спасли. Я только… подбросил немного идей.

— Таких идей тут не бывает, — она смотрела пристально, почти в упор. — Вас кто сюда отправил?

Он усмехнулся — коротко, устало, будто не хотел даже тратить силы на оправдания.

— Кто надо. Или… кто не надо, — усмехнулся Демьян, и в этом коротком жесте промелькнула усталость куда больше, чем он позволял себе показать.

— Ясно, доктор… — Анна поправила халат, не отрываясь взглядом от солдата. — Будете так дальше — вас заметят. И не только хорошие.

— А вы?

— Я пока только смотрю. Но если кто спросит… я вас не знаю. Договорились?

— Договорились.

Снова повисла пауза. Солдат уже спал, дыхание чуть хрипело, но стало глубже, ровнее. Раствор понемногу делал своё. За окном мелькнула серая тень, шторы едва колыхались от ветра. В палате пахло хлоркой, кровью и невыносимым напряжением, когда даже вздох звучит слишком громко.

— Прям как в кино, — хрипло заметил кто-то с соседней койки, не открывая глаз. — Один в отключке, второй в шоке, а вы — бац — и спасение. Инфузии, шмузии… красиво.

Демьян вздрогнул, взглянул в ту сторону. На соседней койке парень — худой, с впалыми щеками, но глаза живые, цепкие, улыбка упрямая, хотя сил почти не осталось.

— У нас таких раньше не было, доктор. Слишком… уверенно для новенького, — продолжал он, шевеля пальцами на одеяле.

Анна метнула быстрый взгляд — на Алексея, на Демьяна — но не вмешалась, ушла менять простыню.

— Вчера ж вы сами под капельницей лежали, — Алексей не унимался. — А сегодня — с ходу диагноз, раствор, укол. Прямо как… ну, будто не тут выросли.

— Кто сказал, что вырос? — Демьян опустился на табурет, не встречаясь с его взглядом.

— Ага, значит, не из местных? — голос солдата стал мягче, с оттенком любопытства. — Так я и думал. Сами не говорите, а видно. Ход другой. Слова не те. «Иммунка», «объём крови» — это не по-нашему.

— Алексей, заткнись, — устало бросила Анна. — Тебе грелку или уже достаточно языком чесать?

— Да я не в обиду, сестра. Просто интересно, — он зевнул, медленно повернулся к окну. — Тут всё тихо было, скучно. А тут — бах, и доктор с киношными фразами.

— Можешь не верить, — тихо сказал Демьян, — я просто делаю, что умею.

— Умеете, это точно, — Алексей скривился в улыбке. — Но вы не просто умеете, вы будто заранее знали, что будет. Наши врачи стараются, но вы — как с инструкцией.

— Не драматизируй, — резче, чем собирался, бросил Демьян. — Я не волшебник.

— Да я не обвиняю. Просто… — Алексей пожал плечами. — Тут каждый новенький — под микроскопом. Мало ли кто за кем пришёл.

Анна остановилась, посмотрела сперва на Алексея, потом — долго, пристально, на Демьяна. В комнате стало тише. В воздухе — тревога и ожидание.

— Алексей, — тихо сказала Анна, поправляя одеяло на соседней койке. — У тебя жар. Помолчи, а?

— Да я ж тихо, не крик, — он усмехнулся, бледная улыбка таяла на губах. — Просто если человек не свой, ему тут тяжко. Вон тот, из третьей палаты, новенький, неделю не протянул — не с болезнью, с режимом. Всё делал не по правилам. Слишком умный был. Ну, и… всё.

Демьян медленно подошёл ближе, остановился у изголовья.

— Ты чего хочешь сказать?

— Ничего. Просто болтаю. От жара, может. Не пугайтесь, доктор. Я ж не стукач.

— А кто тут не стукач? — бросил Демьян тихо, устало.

— Ну… — Алексей пожал плечами. — Кто вовремя не успел.

Анна тяжело вздохнула, повела плечом.

— Заткнитесь оба. Он жив — это главное. Если кому-то тут не нравится, как его спасли — дверь там.

— Да мне нравится, сестра, — Алексей вяло откинулся назад, натянул одеяло повыше. — Только я замечаю. Не все говорят, а я говорю. Вот и всё.

— Не все говорят — потому что боятся, — тихо сказал Демьян, не отрывая взгляда от тусклого окна.

— А вы не боитесь? — Алексей, уже без улыбки, уставился в потолок.

Молчание затянулось. В дальней части палаты кто-то глухо закашлялся, по полу капнула вода, за стеной глухо рычал мотор.

— Боюсь, — наконец выдохнул Демьян. — Только сейчас не это важно.

— Ну, тогда вам тут долго не жить, доктор, — откинулся на подушку Алексей, глаза полуприкрылись. — Здесь важно — всегда.

Анна стояла у окна, спиной к ним, смотрела на шторы, где тень от фонаря дрожала, как огонёк на ветру. Демьян поймал её взгляд, потом снова перевёл глаза на Алексея.

— Ты болтаешь слишком много, — сказал он, и голос звучал глухо.

— А вы — слишком мало, — отозвался Алексей, даже не поворачивая головы.

Пауза снова растянулась: только дыхание больных, стоны, вода, приглушённый гул машин за стеной. Демьян медленно опустился обратно на табурет, уткнулся взглядом в свои руки.

Алексей больше не говорил. Но его глаза не закрывались — цепкие, тёмные, они следили за каждым движением.

Анна, сжав тряпку в кулаке, не сводила взгляда с миски, будто там можно было спрятать то, что не хочется видеть.

— Вы так уверенно действовали, — её голос был ровный, но чуть глухой. — Как будто не в первый раз. Хотя по бумагам вы тут два дня.

— Не в первый, — Демьян тихо склонил голову, взгляд у него был усталый, тяжёлый, но спокойный. — Просто… приходилось.

— Где приходилось? — она подняла глаза, на секунду будто проверяя, не врёт ли.

— Я не похож на районного? — он чуть склонил голову набок.

— Не похожи, — с лёгким смешком подтвердила она. — У нас тут либо старички, либо… под кого-то. Вы — не отсюда.

— Я и не из районных.

— А из каких?

— Из других.

Анна тихо фыркнула, губы растянулись в невесёлой улыбке, как будто из‑за неприятного запаха.

— Что, секретно?

— Вы же тут живёте, — он устало развёл руками. — Тут всё секретно.

Она опустилась на табурет, усталое движение, руки потерла — кожа сухая, костяшки в пятнах крови, старая мозоль на большом пальце. Похоже, здесь кровь не смывают до конца никогда.

— Тут никто не спрашивает прямо, — сказала она задумчиво. — Но все смотрят. И помнят. Особенно если кто-то вдруг стал слишком полезным.

— То есть, лучше притвориться идиотом?

— Лучше притвориться уставшим. Это у нас не вызывает подозрений.

— А вы не притворяетесь, — сказал Демьян негромко. — Вы просто уставшая.

Она криво усмехнулась, быстро убрала с лица прядь волос — машинально, как если бы хотела вспомнить себя прежнюю, до всего этого.

— А вы… — она чуть сжала губы, долго выбирала слова, — вы говорили, как будто точно знали, что делать. Не «может, попробуем», а прямо: «давление падает, вводите это». У нас так не учат. В училище максимум — на фельдшера, и то через формалин.

— Я давно учился, — его лицо почти не менялось. — В другой системе.

— В другой?

— В другой. Не лучше, не хуже. Просто… дальше по времени.

Она долго молчала, внимательно вглядываясь в него. Тени от лампы плясали по её щеке, морщина легла в уголке губ.

— Вы правда… — Анна качнула головой. — Ладно. Неважно. Звучит как бред, но тут уже не поймёшь, где бред. То, что у нас происходит — это ведь тоже не по учебникам.

— Это вирус, — ответил он тихо. — Его след. Или начало.

— А что вы тогда тут делаете, если знали? Почему не уехали?

— Не могу.

— Почему?

— Потому что если я уеду — никто не останется. И всё повторится.

Анна вскинула взгляд, поймала его глаза. Несколько секунд в палате не было ничего — только напряжённое молчание и мягкий, еле уловимый шум за окном.

Анна долго молчала, глядя куда-то в сторону окна, будто там было что-то важное. Свет от лампы резал скулы, подчёркивал уставшие тени на лице.

— Вы боитесь? — спросила она вдруг, почти шёпотом.

Он чуть усмехнулся, усталый уголок губ дрогнул:

— Да. Я боюсь. Очень.

— Тогда вы нормальный, — она вздохнула, уже спокойнее. — Тут, если кто не боится — либо уже всё, либо он из тех, кто сверху.

— А вы боитесь?

Она замерла на секунду, глядя сквозь него.

— У меня родители в другом городе. Мы туда не ездим — нельзя. Письма не доходят. Я даже не знаю, живы ли. Сюда меня кинули после училища. Сказали, что временно. Прошло три года.

— И вы всё это терпите?

— А что мне делать? — голос дрогнул, тонкая жилка пробежала по щеке. — Там, в гражданке, своих не берут. Тут хоть койку дали. Еду. И… не стреляют.

Он хотел что-то добавить, но передумал, только кивнул, подбородок чуть дрожал.

— Спасибо вам, — тихо сказал он, почти не поднимая глаз.

— За что?

— За то, что не испугались. Когда я начал говорить про раствор, про шок, про капельницу — вы не спорили, не закатывали глаза, просто сделали. Сразу.

Анна отвернулась, сжала пальцы на тряпке, проглотила слёзы, которых не было.

— Потому что у нас тут, если долго думать — человек умирает. А я не хочу, чтоб умирали. Хватит уже.

— Вы очень хороший медик, Анна.

Она резко встала, будто её кольнуло.

— Перестаньте.

— Что?

— Говорить так. Как будто… как будто я какая-то героиня. Я не герой. Я просто не хочу, чтоб пацаны с кровью изо рта умирали у меня на глазах. Мне никто за это спасибо не скажет. И вы не говорите.

— Хорошо.

Она так и стояла с тряпкой в руке, взгляд жёсткий, плечи напряжённые, потом медленно опустилась обратно на табурет. Плечи осели, руки устало легли на колени. В палате снова стало тихо — только кашель где-то на другом конце, только шорохи по коридору.

Он медленно обернулся, всматриваясь в полумрак между койками. Там, где застыли тени, кто-то поднял голову — лицо не разобрать, только глаза блеснули в свете от окна.

— Вы не отсюда, доктор, — повторил солдат, тот же Алексей, который раньше не замолкал, теперь говорил тихо, чужим голосом.

В палате сразу стало тише, как будто даже хриплое дыхание больных стихло, затаилось, чтобы услышать, что скажет дальше.

Анна стояла, не двигаясь, с краем халата в руке.

— А кто тут отсюда? — Демьян попытался сделать голос ровнее, но всё равно услышал хрипоту. — Тут все не на своём месте.

Алексей усмехнулся, но по‑другому: без привычной иронии.

— Всё равно… когда кто-то не свой — это видно. Даже если он делает доброе дело. Особенно — если слишком старается.

Демьян не отвечал. Он поймал себя на том, что снова вцепился в подоконник, как в спасательный круг. Воздух тяготил грудь. За окном двигалась тень — солдат на вышке.

— Я просто врач, — сказал он наконец, — и делаю, что могу.

— Тут так не говорят, — бросил кто-то другой, с другого конца палаты. — Тут не принято выделяться.

Тон был беззлобный, усталый. Но теперь эти слова звучали как приговор.

Анна сделала шаг ближе к двери, оглянулась на Демьяна — взгляд короткий, словно «держитесь».

Он кивнул ей в ответ.

— Вы всё равно не отсюда, — глухо сказал Алексей, — но… это не всегда плохо.

Он снова замолчал. Лёг на спину, глаза прикрыл, тяжело задышал.

В палате снова заскрипели койки. Хор кашля. Пятна от тени качались на стенах, словно огромные пятна от мокрых бинтов.

Анна тихо вышла. Дверь захлопнулась мягко, почти неслышно.

Демьян остался у окна. Глядел в ночь, слушая, как за стенкой что-то тихо бормочут, и снова думал: «Я не отсюда. И это уже все поняли».

В комнате повисла натянутая тишина. Койки чуть скрипели, где-то на дальнем конце кто‑то хрипел во сне, за окном гудел мотор — патруль снова шёл по периметру.

Алексей не сводил взгляда с Демьяна, глаза щурились, будто он хотел пробить его насквозь.

— Я, может, и не учёный, — выдохнул он. — Но у меня память хорошая. Слова помню. Фразы запоминаю, даже запахи. Вот у вас запах другой. Даже не от тела — от всего, что делаете. Не то что у наших.

Он пытался усмехнуться, но вышло устало.

— Только знаете что, доктор? Я вот что скажу. Если вас спросят — я ничего не видел. И не слышал. И ничего не знаю. Но если кому надо — они всё равно узнают. Тут так заведено.

— Я понял, — коротко ответил Демьян.

Он смотрел на мутный свет за окном. В палате становилось всё теснее: запах лекарств, сырой тряпки, гари и этой странной человеческой настороженности.

— Алексей, — спросил он, — а ты бы хотел уйти отсюда?

— Куда? — хмыкнул тот, но без злости. — Тут либо сюда, либо под забор. Других мест нет.

— А если бы был шанс? Просто так — взять и исчезнуть?

Алексей задумался, морщины прорезали лоб.

— Все тут когда‑то хотели, — медленно выговорил он. — А потом… потом смиряются. Только у каждого срок свой. Кто‑то неделю держится, кто‑то месяц. А потом становится всё равно — хоть тут, хоть нигде. Главное, чтоб дышать давали.

Демьян слушал его молча, чувствуя, как собственная усталость придавливает к полу, как будто он и сам уже часть этого закрытого, пропитанного страхом городка.

— Доктор, — Алексей посмотрел в потолок, — если вы не отсюда — держитесь подальше от начальства. А если отсюда — тем более. Тут свои законы. И свои списки.

Он замолчал, снова закрывая глаза. Кровь на губах подсыхала, пальцы дрожали. В палате снова стало слышно только капанье воды из‑под батареи и скрип стула, на котором устало дремала санитарка.

Демьян стоял у окна. Холод пробирал до костей. И только странная, тихая уверенность внутри: «Всё равно — я должен что‑то сделать. Даже если никто здесь не верит, что я свой».

— Видите? — Алексей говорил хрипло, не отрываясь взглядом от стены, где обои пузырями отходили от влажного, подгнившего угла. — Вот это ваше молчание — оно всё и подтверждает. Нормальный бы уже орал матом, размахивал руками, «да ты чё несёшь, солдат». А вы — тишина. Даже глазом не моргнёте.

В палате стоял запах давно не стиранного белья, смеси лекарств, кислоты и старой пыли, которая забивается в вентиляцию и всплывает, когда кто-то хлопает дверью. Демьян стоял у мутного окна, на подоконнике — кружка с недопитым чаем, в котором плавал комок чёрного чая и чей-то короткий волос.

— Потому что смысла нет, — голос у него ровный, изношенный, почти уставший. — Всё, что я скажу, ты всё равно вывернешь так, как тебе надо.

— Не надо мне ничего выворачивать. Просто… интересно, — Алексей дёрнул плечом. — Всю жизнь понять хотел, как оно на самом деле. А тут вы — прям на ровном месте.

Он осторожно потянулся за одеялом, будто от этого что-то изменится — потяжелевшие пальцы, вздувшиеся суставы, под ногтями лунки синевы. На тумбочке пустой пузырёк из-под анальгина.

— Может, у тебя просто температура, — сказал Демьян. Он наблюдал за улицей: редкая скорая проезжает по утрам, колёса хрустят по корке грязного снега.

— Температура с пятницы, — отмахнулся Алексей. — А смотреть я начал ещё давно.

В палате короткая пауза, слышно, как за стенкой кто-то сдавленно кашляет — кашель этот не от простуды, от него в животе появляется вязкая тревога, будто это предвестник чего-то большого, чего уже не остановишь.

— Ладно, не хотите — не надо, — тихо сказал Алексей. — Но если вдруг понадобится, чтобы кто-то… знал и не сдал — скажите мне.

Демьян чуть повернулся, взгляд у него был странный, отстранённый, как у людей, которые видели слишком много за слишком короткое время.

— С чего такая щедрость? — спросил он.

Алексей снова усмехнулся — уголки губ трескаются, во рту пересохло. — Я тут всё равно загибаюсь, — бросил он. — Вчера ночью с ушей кровь шла, печень будто камнем. Хотите — проверьте. А может, не печень — может, эта зараза, которую вы тут ловите.

— Алексей…

— Не, не жалуюсь. Просто… если уж доверять, — тут он на мгновение откинулся назад, глаза блестели, — пусть человеку, который знает, что делает. А не этим… — он кивнул в сторону двери, где кто-то топтался за матовой вставкой, переговариваясь полушёпотом. — И ещё, — он поднялся на локтях, тело протестовало, но лицо оживилось, — когда вы с этой Анной говорили, я слышал. Не всё, но слышал. И это не была игра. У вас обоих были настоящие голоса. Тут таких — раз-два и обчёлся.

— Подслушивать плохо.

Алексей пожал плечами, простыня соскользнула с плеча, оголив худую, болезненно-белую кожу. — А кто тут не подслушивает, доктор? Стены бумажные. Кашель слышно на два блока.

— И что ты хочешь?

— Пока ничего. Просто знать — если вы правда не отсюда, то вы не против нас. Не против таких, как я.

Демьян отвернулся, провёл пальцем по раме — пальцы зацепили слой липкой пыли, на коже остался серый след.

— Я не против. Но и рассказать всё не могу.

— Я и не прошу, — чуть улыбнулся Алексей. — Я не дурак. Просто если вдруг понадобится, чтобы кто-то… — взгляд у него стал прямым, колючим, — …молчал. Я умею. С детства. Отец был в особом отделе. Я понимаю, как это бывает.

— Это угроза?

Алексей вскинул брови, будто удивился, но голос был спокойный, тяжёлый, как металл: — Это опыт. А угрожать мне нет смысла. Всё равно с этой койки вряд ли уйду. Просто хочу знать, что не зря вас запомнил.

В коридоре что-то грохнуло — упала металлическая миска, и тут же кто-то заткнул кашель кулаком, чтобы не слышно было дальше. Демьян снова уставился в мутное стекло. Там, снаружи, кто-то быстро пересёк двор, тень пробежала по обледеневшей дорожке и исчезла.

Он заговорил тихо, даже не повернув головы:

— Никто не отсюда, Алексей. Мы все тут в одной клетке. Только кто-то ещё помнит, что было до неё. А кто-то — уже нет.

— А вы помните?

— Да.

— И что было?

— По-другому. Сложно. Не лучше, но… иногда казалось, что там есть шанс. А тут — только стены и вышки.

Алексей усмехнулся с неожиданной лёгкостью, откинувшись на подушку:

— Ну, держитесь тогда, доктор. Если вы правда не отсюда — у нас тут климат такой, что первая неделя кажется самой тяжёлой. Потом становится хуже.

Демьян не отвечал. Он смотрел сквозь слой грязи и иния, который стекло не пропускало почти никакого света, и шептал едва слышно:

«Если он уже видит — кто ещё? Сколько ещё времени осталось, пока не появится тот, кто не просто смотрит, а…».

В коридоре снова промелькнула тень — чьи-то шаги, чужой голос. На дальней койке кто-то захрипел, словно пытался перекричать сквозняк, врывающийся под дверь.