В приёмном покое стояло плотное, удушливое тепло — пахло хлоркой, старой медицинской краской и мокрой, слипшейся одеждой, которая не успела высохнуть за ночь. Окно было распахнуто, но сквозняка не было: воздух будто застыл, стал вязким, тяжелым, цеплялся за волосы, за рукава халата. Артём вошёл, снял перчатки, бросил их на край стола — резина с влажным щелчком прилипла к дереву — и остановился, не двигаясь. На самом углу стола валялся короткий, обломанный карандаш, а прямо по деревянной поверхности, грубо, неровно, будто вырезали гвоздём, кто-то оставил надпись: «Ты следующий».

Он уставился на эти буквы, не сразу соображая, куда попал, куда ведёт этот день. Вокруг всё вроде бы привычно: Лидия у мойки — рукава закатаны, что-то яростно трет под краном, только по её движениям видно — руки дрожат, пальцы скользят по мылу, и сама она будто пытается смыть что-то с себя. Чуть дальше, за ширмой, санитар спорит с каким-то пациентом — слова срываются на смешок, но, едва заметив Артёма, он резко умолкает, будто выдернули шнур.

— Что за цирк? — тихо произнёс Артём, не сводя глаз со стола. — Кто это сделал?

Ответа не последовало. Только капает вода из-под локтя Лидии, да кто-то моргает за ширмой.

— Лидия, ты дежурила ночью? — голос твёрже, чем обычно.

— Я... да, — отвечает она, не оглядываясь, и в голосе слышится усталость, обида и что-то ещё, как будто ей холодно даже в этой жаре. — А что?

— Вот это кто оставил? — Артём тычет пальцем в царапину, по дереву расползаются тени от его руки. — Пациенты?

— Не знаю, Артём Николаевич, честное слово, я только с шести пришла сюда... Может, санитар?

Санитар поднимает голову, смотрит на Артёма снизу вверх, глазами, в которых уже дрожит что-то неясное — подозрение, страх или просто желание поскорее исчезнуть из этого дня.

— Я? А с чего бы? Мне своих дел хватает, — санитар отступает к раковине, руки в воде, ногти поцарапаны, на ладонях разводы от хлорки. — Я тут полы мыл, а не по деревяшкам царапал.

— Не ты? — Артём сокращает дистанцию, в воздухе повисает запах резины и дешёвой воды для мытья полов. — А кто тогда?

— Может, шутка, — парень бурчит, вытирая руки о халат. — Люди нервные стали, кто их знает.

— Нервные? — у Артёма голос срывается, тон становится резче, будто трещит что-то внутри. — Это, по-твоему, смешно?

— Я не говорил, что смешно, — санитар прячет глаза, взгляд уходит в пол. — Я просто сказал — может, чепуха какая.

В этот момент, как будто сама себя перебарывая, Лидия тихо, почти на выдохе, вмешивается:

— Да чтоб ты знал, — сегодня ночью Заболотного взяли.

Артём не сразу понимает, что слышит. Всё будто расплывается, комната уменьшается.

— Кого?

— Заболотного. Врача из третьего отделения, — Лидия вытирает руки, но не поворачивается.

— Что значит — взяли?

— Ну... — она бросает взгляд на двери, — пришли. Ночью. С бумажками. Увели.

— За что?

— Кто ж теперь скажет... говорят, что... — Лидия осекается, голос становится тише, почти исчезает, — что он говорил лишнего.

— Что значит «лишнего»? — Артём пытается усмехнуться, но выходит с хрипотцой. — Тут если чихнёшь не туда — уже лишнее.

Санитар нервно бросает взгляд на дверь, втягивает голову в плечи.

— Ты тише, — говорит он, — тут стены тонкие.

— А ты, я смотрю, всё слышишь, — Артём подходит почти вплотную, глаза в глаза. — Может, и записку ты оставил, а?

— Да иди ты… — санитар пятится, сжимая руки. — У меня руки вон все в хлорке, хочешь — понюхай.

— Хватит, — Лидия обрывает их спор, взглядом просит не усугублять. — Люди смотрят.

Действительно, пациенты застыли, кто-то затаил дыхание, один старик тяжело кашлянул, другой что-то поспешно зашептал соседу, будто пересказывая только что услышанное, словно это уже стало частью новой, другой истории.

— Говорят, за ночь двоих увезли. В наручниках, — донёсся сиплый голос из угла, словно это была новость, которую все уже успели примерить на себя.

— Ещё и из лаборатории, — вставила медсестра из соседней комнаты, быстро выглянув, глаза у неё бегали по сторонам. — Говорят, саботаж был.

— Какой ещё саботаж? — Артём нахмурился, чувствуя, как всё становится липким, подозрительным.

— Кто-то раствор не тот использовал. Пациент умер, — сказала она, голос дрогнул, и дверь за ней сразу захлопнулась.

— Ерунда, — отрезал он, напрягая голос, чтобы прозвучало как можно увереннее. — Умер не из-за раствора. Там сердечная недостаточность.

— А бумажки? — санитар снова смотрит на Артёма, будто проверяя, сколько тот ещё выдержит. — Бумажек-то нет.

— Какие бумажки?

— История болезни, протокол... исчезли.

Пальцы Артёма сжались в кулаки — костяшки побелели. Внутри всё зашлось, будто кто-то стянул тугой ремень под рёбрами.

— Так. Все. Работать. Сейчас же.

Но никто не двинулся, только взгляды стали ещё настороженнее.

— Я сказал — работать!

— Мы работаем, — почти шёпотом откликнулась Лидия, глаза у неё были темнее обычного, — просто... все боятся.

— Боятся чего?

— А ты не понимаешь? — в голосе её дрогнула настоящая тревога, не театральная. — Говорят, что теперь тобой интересуются.

— Мной? — Артём почувствовал, как холод проходит по коже.

— Ну да. Мол, ты бумагу потерял, отчёт не сдал, и вообще… что-то про заграничные методы.

— Кто говорит?

Лидия растерянно опускает глаза, потом, помедлив, кивает на санитара. Тот отводит взгляд, лицо его становится закрытым, будто он запер себя изнутри, чтобы никто не мог прочитать, о чём он думает.

— Да не я! — санитар резко вспыхнул, лицо заливается пятнами, руки в воде, но будто и сам пытается отмыться от собственной поспешности. — Я просто сказал, что ты лечишь как-то не по инструкции. А мне сказали: «Запиши». Я и записал.

— Что значит — записал? Кому? — Артём шагнул ближе, тени на стене от его движения вдруг вытянулись, удлинились.

— Мне сказали — в журнал. Что, если что, потом пригодится.

Артём уставился в глаза парню, медленно, с каким-то растущим изнутри холодом.

— Ты вообще понимаешь, что ты сделал?

— А что я сделал? — санитар уже оправдывается, сбивается, заикается, оглядывается на Лидию, на двери, — Я что, виноват, что у нас порядок? Скажут записать — записывай.

— Порядок, — повторил Артём, по губам пробежала усталая тень улыбки. — Хороший порядок. Сегодня Заболотный, завтра я.

— Не говори так, — Лидия почти не слышно шепчет, взгляд ищет у него на лице что-то ещё, кроме страха. — Люди слушают.

Он поворачивается к ней — плечи напряжённые, голос срывается:

— А что мне говорить? Что всё хорошо? Что врачи внезапно исчезают, и это нормально?

— Тихо! — она хватает его за рукав, пальцы сильнее, чем кажется. — Прошу тебя.

— Отпусти, — он вырывает руку, будто в детстве, когда взрослые держали слишком крепко. — Пусти, я не ребёнок.

Он снова смотрит на стол — на эту жалкую царапину, вырезанную так, чтобы нельзя было не заметить, чтобы в каждом дне оставался след.

— Кто-то знает, — говорит он глухо, почти для себя. — Знает, что я не отсюда.

Лидия вдруг бледнеет, взгляд её будто цепляется за его губы, боится дышать:

— Что ты сказал?

— Ничего, — он спохватывается, отступает, собирает себя в горсть. — Ошибся.

— Нет, подожди, что значит — «не отсюда»?

— С работы не отсюда, — бросает он через плечо, уже с другой интонацией, в которой только усталость. — Из другого отделения. Забудь.

Лидия секунду ищет в нём ответы, потом отводит взгляд, опускает руки, становится такой, как все — серая, усталая, привычно тихая. Комната опять наполняется только звуками воды, чьего-то приглушённого кашля и хлюпаньем швабры где-то в коридоре.

— Я тебе ничего не говорила, — Лидия смотрит мимо, будто и вправду вычёркивает этот разговор из своей жизни. — И ты мне — тоже.

— Верно, — отзывается он, голос уходит в тишину, будто уже не здесь. — Мы все теперь молчим.

Артём берёт обломок карандаша, сжимает его слишком крепко, будто хочет стереть не только надпись, но и саму память об этом дне. Проводит по резьбе, пытается сгладить буквы, но они будто впились в дерево навсегда — царапины не исчезают, только ещё резче встают на свету: «Ты следующий».

Он бросает огрызок обратно на стол, рука дрожит.

— Лидия, если завтра меня не будет... — голос уже не его, а какой-то другой, усталый, чужой.

— Не говори так.

— Если не будет — не трогай мальчиков. Пусть думают, что я уехал.

Она отворачивается, плечи становятся тоньше, как будто сжимаются от холода.

— Иди домой, Артём. Просто иди.

— Домой? — усмехается, по-злому, по-безнадежному. — А вдруг там уже ждут?

Санитар из угла хмыкает, почти по-стариковски.

— Ну, если ждут — значит, не зря.

— Что ты сказал?

— Да ничего. Просто сказал.

Артём подходит вплотную, нависает, как тень:

— Запомни, парень, — говорит он медленно, глухо, — если хоть слово обо мне скажешь — я найду. Даже если не будет меня, найду.

Санитар сжимается, глаза становятся пустыми, глухими.

— Ладно, ладно... я ж ничего.

Артём снимает халат, аккуратно вешает его на крючок — как будто надеется, что завтра снова придёт, снова будет этот стол, этот воздух, запах хлорки.

Шёпот за спиной становится глуше, но не исчезает — Лидия что-то говорит санитару, тот отвечает коротко. Пациенты притихли, кто-то кашлянул, другой тихо перекрестился, скользнув глазами по Артёму.

Он задерживается у выхода, поворачивается, голос звучит чужим, отдалённым:

— Скажите Заболотному... если он жив, — сказал он, — я понял намёк.

Коридор встречает тусклым светом, лампы мигают, словно подмигивают, моргают ему вслед — пусто, длинно, холодно, и каждый шаг отдаётся эхом по линолеуму, как будто кто-то считает его движения, как раньше считали пульс.