Снег валил с неестественным упорством, лепясь к лицу и одежде так, будто город накрывали толстым ватным одеялом или медленно присыпали чем-то сыпучим и сухим, как мукой из огромной дырявой небесной мешковины. Всё пространство вокруг — тротуары, будки, ржавый забор стройки, фонари — мутнело в этой снежной мути, превращаясь в что-то рыхлое, рыхлое и бесплотное, словно выцветшая плёнка старого кино.

Артём с досадой возился с милиционером — тот ухватился за его потертый рукав, глядел исподлобья, упрямо не отпускал. В этот момент, словно кто-то незримый щёлкнул переключателем, из толпы — ломаного, скомканного людского пятна под жёлтым светом — донёсся сдавленный, резкий вскрик. У ватника — мужика лет пятидесяти, с лицом будто обрубленным и губами в сизых складках — перехватило дыхание. Он схватился за грудь, плечи ушли вперёд, ноги дрогнули и он, как мешок, завалился прямо на свежий, пушистый наст.

— Эй! — раздалось в стороне, нервно и сипло. — Ему плохо!

Толпа повела себя, как амёба: одни, словно по команде, попятились, другие — наоборот, подались ближе, ощупывая взглядами тело на снегу, шарахаясь от мокрых разводов.

— Что такое? — рявкнул милиционер, обернувшись, и на секунду отпустил рукав.

— Упал, — бросили из-за плеча, чуть глуше. — Сердце, похоже.

Артём на автомате выдернулся из хватки, ощущая, как в воздухе висит едкая тревога, тянет за горло чужим холодом.

— Назад, все! — с надрывом выкрикнул он, и голос вдруг зазвучал чужим, командным — режущим пространство, будто ножом. — Быстро, отойдите!

— Ты куда лезешь? — милиционер, скрипнув зубами, снова вцепился в него сзади. — Не трогай!

— Он умирает! — наотмашь, не глядя, оттолкнул Артём его руку, будто сбрасывал липкий комок с плеча. — Я врач!

На снегу лежал человек — тяжело, неестественно вывернув руку, с посиневшими губами, хрипящий, в груди почти не шевелилось дыхание. Грудная клетка вздрагивала едва заметно, будто у старой куклы, внутри которой что-то сломалось. Артём опустился рядом, снег тут же пробрался под колени, холодно и жёстко облепив мокрую ткань.

— Дыши… давай, дыши, чёрт тебя побери… — Артём бормочет почти вполголоса, расстёгивая ледяной ворот пальто на чужой груди, пальцы цепляются за пуговицы, которые почему-то не поддаются, словно застыли вместе с этим телом. — Как тебя зовут? Эй, слышишь меня?

Лицо мужчины мертвенно-серое, щеки в мелкой, почти незаметной щетине, глаза закатились. Артём вдруг ловит отражение фонаря в мутной радужке — и будто мелькает надежда, что сейчас человек дёрнется, вдохнёт, хрипнет. Но тот только хрипит в ответ, губы дрожат синим пятном.

— Что он делает? — неуверенно, сдавленно доносится из рыхлой стенки толпы, кто-то вытягивает шею, кто-то пятится. — Грудь ему давит!

— Так убьёт же, дурак! — выкрикивает кто-то более громко, голос летит над головами, как ком снега, брошенный наугад.

Артём глух к этим крикам. Голоса мутнеют, тонут за пеленой, не доходят до сознания, как если бы все стояли на другом конце туннеля. Он работает ладонями по груди — находит ритм: раз, два, три, четыре… короткий вдох. Пальцы дрожат, ткань под ними мгновенно становится мокрой и ледяной, под ладонью слабое, почти неощутимое движение — грудь вздрагивает, словно пытается всплыть на поверхность из-под толщи снега.

— Да что он вытворяет?! — милиционер резко шагает вперёд, сапоги с хрустом тонут в насте. — Прекрати, сейчас милицию вызову!

— Я и есть помощь, — коротко бросает Артём, не отрываясь, не поднимая головы. Голос сухой, сбитый дыханием. — Отойдите, не мешайте!

Дальше — снова ритм, механика, отточенная до автоматизма: ладони давят, пальцы скользят по ткани пальто, слышно, как хрустит снег, застрявший в складках. Артём вжимается в это движение всем телом, не замечая, как скользит дыхание — горячий пар тут же уносит холодный воздух, смешивается с дыханием мужчины, с рваными, тяжёлыми звуками улицы.

— Что он делает, вы гляньте! — кто-то из толпы вытянулся, перегибаясь через плечо соседа, зрачки расширены, взгляд врезается в происходящее, будто пытается ухватить неуловимое. — В рот ему дышит!

— Господи, с ума сошёл… — сдавленно шепчет женщина, прячась за чьей-то широкой спиной, глаза тревожные, в руках комок серой вязаной шали. — Так не бывает.

— Тихо! — резко отбрасывает Артём, не оглядываясь, в голосе жёсткий надлом, будто режет ледяной воздух. — Все молчать!

Толпа, будто почувствовав хищника, притихла. Исчезли лишние движения, дыхание затихло — остались только рваное шипение Артёма, ровный ритм его рук, скользящих по грубой ткани пальто, и мягкий, пушистый шорох снега, падающего большими хлопьями в ритме его движений. Отдельно, почти неуместно, на сугробе у самого края сцены — чёрный смартфон, экран отсвечивает зеленоватым пятном, подсвечивает лёд на асфальте.

Один из рабочих, в толстых прорезиненных рукавицах, медленно тянется к устройству, в глазах — любопытство, смешанное с суеверным страхом:

— Глянь, светится…

— Не трогай! — тут же рявкает милиционер, настороженно следя за каждым жестом. — Потом разберёмся!

Артём не слышит — он будто провалился внутрь самого себя, отсчитывает ритм: два быстрых вдоха, потом снова пальцы сцеплены в замок, нажатие… ещё раз, ещё… Слова — выдох, обрывки, почти молитва:

— Давай, давай, давай…

В этот момент тело на снегу дрогнуло — грудная клетка дёрнулась, и вдруг вырвался хриплый, цепляющийся за жизнь вдох.

— Есть! — выдохнул Артём, голос срывается, дрожит на грани облегчения и истощения. — Дышит!

В толпе будто раздался один длинный вдох — глухой общий выдох, удивление, почти суеверный страх.

— Да ну… живой! — пробормотал кто-то в синей кепке, прищурившись так, будто не доверяет собственным глазам.

— Так не бывает… — сзади, почти шёпотом, слова рассыпались в воздухе, словно крошки на снегу. — Я видел, он уже мёртвый был…

Милиционер стоял столбом, рука замерла у кобуры, будто ждал, что ситуация снова вывернется в неизвестное, а глаза неотрывно следили за Артёмом. Взгляд тяжелый, колеблющийся между недоверием и уважением, хотя сам милиционер едва держал спину прямо.

— Ты… — начал он, но язык будто запутался в горле. — Что это было?

Артём хрипло втягивает воздух, не отвечает, чувствует, как всё вокруг сужается до серых теней, клоков пара, до пульса на холодном, почти чужом запястье — слабый, но есть, почти неуловимый. Чувство победы перемешивается с липким страхом: «Не отпускай… держи… только бы выжил».

— Ему нужно тепло. Кто-нибудь, пальто дайте, быстро! — выдавливает он, глядя в лица, ищет хоть один осмысленный взгляд.

— Чего? — откликается мужчина из задних рядов, моргает, будто выныривает из сна.

— Пальто! Любое! — Артём почти срывается на крик, голос срывается, почти злой от усталости.

Один из мужиков, бледный, с дрожащими руками, без слов расстёгивает своё старое, пропахшее табаком пальто, скидывает его, накрывает тело лежащего, торопливо, неуверенно, будто боится прикасаться слишком близко.

— Так, — Артём повернулся к милиционеру, в голосе усталость и отчётливая резкость, как у человека, который за этот вечер уже прожил несколько чужих жизней. — Вы, позовите врача. Или фельдшера. Быстро.

Милиционер дернул плечом, взгляд у него стал почти лукавый, но в лице не осталось прежней злобы — только тень усталой иронии, будто сдался перед чем-то, что не поддается уставу.

— А ты, значит, не врач, да? — усмехнулся он, глядя искоса. — Всё врёшь.

— Я... — Артём запнулся, ощущая, как на затылке оседает чужой холод, словно сквозняк из щели. — Я врач. Только… не отсюда.

— Не отсюда? — милиционер прищурил глаза, в зрачках мелькнула настороженность, будто бы сейчас перед ним заискрится какой-то странный фокус. — Это как — не отсюда?

— Долго объяснять, — коротко отрезал Артём, губы дрожали, голос стал тусклым, срывающимся на шёпот. — Потом.

На снегу мужчина вдруг шевельнулся, веки дрогнули, в темноте сверкнули белки — он поднял взгляд, встретился с Артёмом под жёлтым светом уличного фонаря, в котором казалось, что всё вокруг не настоящее.

— Ты… — сипло выдохнул он, с трудом ворочая языком. — Ты уже… был здесь…

Артём застыл. Всё сузилось до одного движения — взгляд скользнул на шею лежащего, где на грязном шнурке болтался медальон, потёртый, с мутным стеклом, за которым угадывалось почти стёртое чёрно-белое фото. Абсолютно такой же, как у Артёма в кармане: даже царапина сбоку, даже трещина в оправе.

— Что он сказал? — спросил кто-то из толпы, голосом, похожим на скрежет ветра по стёклам.

— Он… тебя знает, что ли? — милиционер уставился пристально, моргая, будто пытаясь сфокусировать взгляд сквозь слёзы или дождь.

— Не знаю, — глухо отозвался Артём, стараясь не выдать дрожи. — Может, бредит.

— А медальон у него какой? — вперед шагнул плотный мужик, лицо в снегу, глаза маслянисто блестят. — У тебя, гляжу, такой же.

Пальцы Артёма сами собой сжались в кулак, прикрыли карман, где под тонкой подкладкой холодно лежит такой же старый медальон.

— Совпадение, — бросил он, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно, но сам почувствовал, как сердце сорвалось куда-то в пятки.

— Совпадение, — повторил милиционер, уголки губ ползут в кривой оскал. — Ну да. И прибор твой, наверное, тоже совпадение?

Он коротко кивнул подбородком в сторону смартфона, который всё ещё валялся на снегу, как инородная вещь посреди старого двора, тускло мерцая зеленоватым светом в рыхлой снежной каше. На стекле отражались искажённые силуэты, снег налипал на корпус, словно пытался стереть его присутствие из этой реальности.

— Не трогайте его, — резко, почти по-звериному вырвалось у Артёма, и он сделал полшага вперёд, взгляд мгновенно стал острым.

— Почему? Боишься? — милиционер приподнял бровь, голос чуть насмешливый, но в глазах осторожность.

— Это опасно.

— Опасно, — повторил тот, будто пробует слово на вкус, фыркает, морщит нос. — Слушай, парень, ты… странный. Вроде человека только что с того света вытащил, а слова у тебя всё какие-то… не наши.

Артём сжал губы, ссутулился, будто стал меньше ростом, тень от уличного фонаря дрожала на снегу рядом с ним.

— Я просто… — начал он, но сам себе не поверил, голос дрогнул, будто кусок фольги. — Сложно всё.

На снегу мужчина опять закашлялся, хрипло, с надрывом, грудная клетка вздрагивала под чужим пальто, как будто старая пружина под ржавым железом.

— Помогите… — глухо, на выдохе, будто последние силы ушли на это слово.

Артём опустился рядом, не замечая, как снег снова промочил колени, аккуратно поддержал голову. — Всё, спокойно. Дыши ровно. У тебя инфаркт. Понял?

Мужчина чуть повернул лицо, глаза мутные, непонимающие, в уголках ресниц снег.

— Ин… что? — прохрипел он, язык еле ворочается.

— Сердце, — тихо пояснил Артём, сдерживая дрожь, показал пальцем себе на грудь. — Нагрузка, холод. Двигаться нельзя. Понял?

Милиционер всё это время стоял чуть поодаль, не сводил взгляда. Хмурое лицо, подбородок выставлен упрямо, рука опять скользнула к кобуре, но неуверенно, скорее для храбрости.

— Это всё, конечно, красиво, — наконец выдохнул он, взгляд остался колючим, будто щупал Артёма насквозь. — Только вот… кто ты такой — так и не сказал.

— Потом, — коротко бросил Артём, и в голосе его сквозила усталость, словно эта ночь уже вытянула из него все слова до последнего.

— Не выйдет, — милиционер наклонился ближе, его тень легла поперёк сугроба, отрезая Артёму путь к бегству. — В двадцать четвёртое отделение поедем. Там расскажешь.

— Он не доживёт, — сухо сказал Артём, не глядя в сторону. — Нужна помощь сейчас.

Милиционер колебался, потом нехотя отступил, сапог скрипнул по насту. — Ладно. Но ты — со мной. Ни шагу в сторону, понял?

Толпа, только что плотная, сжимающая кольцом, медленно начала таять. Люди расходились, кутаясь в воротники, перешёптываясь, бросая тревожные взгляды то на Артёма, то на мужчину под пальто, то на мерцающий в снегу смартфон.

— Видали, как оживил?

— Колдун, не иначе, — прошептал кто-то, пряча глаза.

— А прибор этот… не иначе, заграничный.

Ветер становился всё острее, снежные хлопья били по щекам, несли в себе запах чужого города, дешёвого табака и зимней ночи. Артём сидел на корточках у мужчины, снова проверяя пульс — слабый, едва уловимый, но живой. Чужое пальто пропиталось влагой, снег хрустел под коленями. Рядом — милиционер, теперь ещё более настороженный, словно ждал, что всё сейчас снова изменится.

— Ты, — наконец заговорил он, хрипло, будто что-то сдерживая. — Если ты врач — тебе в больницу надо. Только там теперь решат, кто ты и откуда.

Артём медленно поднял голову, встречаясь взглядом с человеком в шинели, и в этом взгляде читалась усталость, тревога и, на миг, даже страх.

— А если скажу, что не поймут?

— Поймут, — тихо, сдавленно ответил милиционер и скользнул взглядом на чёрный экран в снегу, на то зелёное, нереальное мерцание. — Всё поймут.

В его голосе впервые звучало что-то другое, кроме подозрения, что-то тревожное и почти суеверное, как если бы в эту зиму вдруг прокралось нечто, чего здесь никогда не было.