Снег медленно просачивается сквозь тонкую ткань больничного халата, будто проверяет на прочность не только материю, но и самого Артёма. Кожа на спине отзывается ледяными уколами — не больно, а скорее странно — как будто кто-то долго щёлкает по нервам холодной ложкой.

Артём вдруг выныривает из мутного полусна. Мир будто промыт тёплой водой, но оставлен сушиться в тени: свет вязнет под потолком, не проникает ни в тело, ни в мысли, и всё вокруг кажется не по-настоящему: стерильное, но в то же время какое-то запущенное. Он лежит, широко распахнув глаза, не сразу понимая, где находится. Над ним возвышается каменная пасть сфинкса — странный, совершенно неуместный монумент с облепленной снегом головой, словно огромная урна для чужих мыслей, оставленных в сугробе. Серое небо нависает низко, тяжело, как крышка советского рояля, запертого на складе — чужая вещь, ни к месту, ни ко времени, но тяжелая до абсурда.

Дышать трудно: воздух скрипит, вылетает изо рта белым, плотным паром. Пальцы с трудом слушаются — они уже не твои, они деревянные, покрытые льдом. Чтобы согреться, Артём механически сжимает кулак, но вместо тепла — колючая боль. Всё чужое, всё не так. Он медленно садится, машинально оглаживает грудь ладонью: ткань халата — слишком тонкая, бейдж висит набок, буква «А» почти стёрта, как извинение. Штаны мнутся, ноги в лёгких кроссовках зябнут, будто кто-то забыл их в морозилке.

Вокруг разливается снежное белое поле, прерывистое, будто кто-то вырезал куски зимы и вставил их наугад. Замёрзшая река блестит, покрытая коркой льда, над ней стелется сизый пар. По набережной бредут редкие фигуры в потёртых шинелях и длинных пальто — лица в воротниках, шаги вдавлены в снег так, что кажется: они могут просто взять и провалиться сквозь лёд, не обернувшись.

«Что за чёрт... Где свет? Где операционная?», — мысли скачут, перескакивают одна на другую.

Артём судорожно шарит по карманам — кожа на пальцах почти не чувствует ткань, будто ощупывает не свою одежду, а чужую оболочку. В левом кармане — гладкая поверхность, холодная, как льдинка. Смартфон. Он цепляет его ногтем, выдёргивает на свет — экран глухо, по-зимнему чёрный, отражает мутный силуэт его лица, словно крошечная витрина для мыслей, которые не решаются выйти наружу. Артём жмёт кнопку — никакого толка. Ни вспышки, ни вибрации, только мёртвый пластик в руке. Он наклоняет телефон к глазам, на мгновение кажется, что внутри таится хрупкое, настоящее тепло, будто кто-то только что держал этот смартфон, спрятав ладонь за пазухой.

В правом кармане обнаруживается медальон. Старая привычка — держать его рядом, как талисман или якорь. Сжимает в кулаке: металл шершавый, потёртый, с насечками времени. Легко приоткрывает крышку — на шарнире поскрипывает тонкая петля. Внутри — крохотная фотография, пожелтевшая, будто пропитана дождём старых лет. Женщина, лет тридцати, волосы уложены волной, взгляд устремлён в камеру — глаза упрямые, губы едва тронуты полуулыбкой. Платье тёмное, строгое, вырез глубокий, но скромный — как будто эта строгость защитная, а не модная. Лицо… почти как у бабушки, но моложе, ещё до войны. Или после, в короткой полосе редкого счастья между чужими бедами.

Снег слепит глаза, но Артём не отрывает взгляда от портрета, в котором будто спрятано всё его прошлое и что-то ещё — ускользающее, неуловимое, почти настоящее.

— Извините… — хриплый голос, дрожащий от холода. — Простите… где я?

Прохожий, мужчина с мешком на плече, оборачивается. Лицо усталое, в сетке морщин, на голове ушанка. Он смотрит долго, недоверчиво.

— Чего? — голос резкий, будто щёлкнули по стеклу. Мужчина морщится, глядя на Артёма исподлобья, в его взгляде больше раздражения, чем сочувствия. — Что, парень, с перепоя, что ли?

Слова повисают в воздухе, как снежинки, только холоднее. Артём сглатывает, чувствуя, как горло сужается до тонкой нитки.

— Нет… я… — он захлёбывается, ощущая ком в груди, еле поднимается с колен, снег прилипает к штанам. — Я не понимаю, где… это Питер?

— Питер… — Мужчина усмехается, уголки губ криво ползут вверх. — Ленинград, товарищ. — Он будто специально смакует это слово, отпуская его с тяжестью, чтобы наверняка дошло. — А ты кто будешь?

Сердце у Артёма ухает в грудь — тяжёлый, вязкий звук, будто по нему стукнули пустым ведром. В ушах звенит: Ленинград. Не Питер, не Санкт-Петербург — Ленинград. Мир сжимается до одной точки: мокрые перчатки, колючий снег, чужие лица, которые вдруг кажутся абсолютно реальными.

На секунду внутри поднимается смех — нервный, вырывающийся откуда-то из глубины живота, но он гаснет, даже не дойдя до губ. Вместо этого — пустота.

— Простите, я, кажется, ударился… — Артём пытается сложить из слов нечто убедительное, но выходит скомкано, голос сипит.

— Это видно, — прохожий бросает взгляд на его халат, лицо меняется: сначала насмешка, потом странная насторожённость. — Вон, посмотри на себя… В чём это ты, а? Из цирка сбежал?

Артём машинально отступает назад — пятки утопают в рыхлом снегу, под подошвами скользко, будто весь город наклонён к реке. В лицо ударяет поток запахов: плотный дым с углями, копоть, что-то кислое, щекочущее в носу — и сырой, ледяной воздух, наполненный снегом. Кажется, он может различить даже старый, усталый запах промасленного асфальта, впитавшего слишком много зимних бед.

Газовые фонари дрожат вдоль улицы, над ними пляшет оранжевое, нервное пламя — ветер бросает тени на стены, разбивает свет на клочки. Каждый фонарь будто мигает в такт чьему-то далёкому сердцу. Вдалеке, за белыми силуэтами деревьев, вдруг звонко взвизгивает трамвай: деревянные колёса с глухим, хрустким скрипом поворачивают за угол, и этот звук разрезает пространство — слишком резкий, чужой, словно из другого века. Артём на секунду замирает, ловя себя на том, что не узнаёт этот город, даже если тот называется знакомо.

«Это невозможно. Сон. Кома. Галлюцинация. Постреанимационный синдром…», — в голове крутится цепочка диагнозов, как мантра, которую проговариваешь на автомате, когда не хватает воздуха.

Он пытается дышать ровно, но от холода кожа натягивается, будто стала тоньше, чем папиросная бумага.

Из-за угла выныривает женская фигура — платок туго завязан под подбородком, в руках небольшой узелок, движения быстрые, напряжённые. Она смотрит на Артёма исподлобья, взгляд режет его, как ледяной сквозняк, и тут же — быстрый крест, выдох, и шаги ускоряются, будто он заразен или не от мира сего.

Артём делает неловкий шаг вперёд, пытаясь окликнуть или просто не остаться в одиночестве, но поскальзывается, снег скользит под подошвой, и он падает на одно колено, руки уходят в сугроб. Костяшки пальцев саднит, зубы лязгают, холод вползает в плечи, как зверёк, затаившийся между лопатками. Он вскакивает, с трудом, — снег хрустит под ногами, в горле скапливается ржавый привкус страха, и всё вокруг — будто затянуто мутной плёнкой, где чужие тени мелькают, не оставляя следа.

— Господи…

Ветер приносит откуда-то звук шагов — не глухих, а лёгких, чётких, будто кто-то идёт босиком по холодному асфальту, но с достоинством, не спеша. Артём вскидывает голову — на мосту, в сизой снежной пелене, стоит фигура. Длинный тёмный плащ, плечи широкие, силуэт вытянутый, лицо уходит в тень — шляпа опущена до бровей, отбрасывает на шею густую чёрную дугу, в которой не видно ни глаз, ни рта. Секунда — и человек поворачивается, как будто почувствовал на себе взгляд. Плащ взмывает, едва касается сугроба. Фигура растворяется в переулке между облупленными домами, оставляя после себя не движение, а пустоту, как на снегу, когда следы заметает ветер.

— Эй! — Артём надрывается, голос выстреливает в пустоту, отскакивает от мокрых стен, уходит выше трамвайных проводов. — Подождите!

Но на мосту пусто. Никто даже не оборачивается. Прохожие разбегаются, будто его опасаются, обходят стороной по широкой дуге, некоторые прячут лица в воротники. Из толпы шипит приглушённый голос:

— Смотри, шпион какой-то…

— Вон, глянь, вон у него ботинки…

— Американец, что ли?

Слова — как ледяные иглы, вонзаются под кожу. Артём ощущает, как внутри что-то замирает, кровь густеет, будто обмерзает в жилах. Он судорожно достаёт медальон, раскрывает — взгляд цепляется за старую фотографию. Пальцы дрожат, серебро стынет в ладони, словно это не металл, а кусок снега.

«Если это и сон, то почему холод такой настоящий?», — мысль проносится сквозь гул голосов, не отпускает, будто он ещё может проснуться, но вместо этого мороз щиплет уши, ветка деревьев бьёт по лицу, и мир становится всё плотнее, тяжелее.

— Гражданин, — с хрипотцой раздаётся позади, будто кто-то специально выждал паузу, чтобы ударить голосом по затылку.

Артём резко оборачивается. Перед ним двое — оба в одинаковых серых шинелях, лица серые, затёкшие от холода. У одного — красная повязка на рукаве, пропитанная сыростью, буквы еле видны. Оба смотрят на него внимательно, без всякой доброты, будто сквозь призму толстого стекла.

— Документы, гражданин, — произносит милиционер, не повышая голоса. — Где ваши документы?

— У меня... — Артём запинается. — Я их... потерял.

— Потерял? — мужчина делает шаг ближе. — А одет-то вы во что? Это что за форма?

— Медицинская, — быстро говорит Артём. — Я врач.

— Врач? — Милиционер скептически хмыкает. — А почему не в халате, а в каком-то... — он дёргает за край синей ткани. — Что это за материал?

— Хлопок, синтетика... ну... ткань такая.

— Синтетика? Это что ещё за слово? — тот щурится. — Где работаете, товарищ «врач»?

— В... двадцать второй больнице.

— В какой двадцать второй? — Милиционер поднимает бровь. — У нас нет двадцать второй.

Толпа в двух шагах, словно проросла из снега — сапоги врастали в ледяную корку, лица замусолены, дыхание у всех дымит. Между ними глухой гул — голоса вязнут в морозе.

— Гляди, гляди, — басит первый, плечи в ватнике, лицо чёрное от копоти, будто не умывался неделю. — Шпион, небось.

— У него и вид какой-то... не наш, — подхватывает второй, пониже, прячет подбородок в воротник. — Не по-нашему говорит, не по-нашему смотрит.

— Да тихо вы, — не оборачиваясь, бросает милиционер. — Гражданин, руки из карманов.

Артём застывает, словно его воткнули в лёд, плечи слегка дрожат, будто ток проходит от затылка к локтям.

— Я просто… холодно, — выдыхает он, стараясь не смотреть ни на кого, только в щель между валенками и сугробом.

— Я сказал — из карманов, — на этот раз в голосе у милиционера появляется железо.

Артём медленно, чтобы не спугнуть, вытаскивает руки наружу. Правая ладонь разжимается — в ней медальон, поблёскивает серебряная поверхность, чуть тронутый морозом. Левая рука неловко дёргается, из кармана на секунду выглядывает тёмный уголок смартфона — странный прямоугольник в этом мире, будто вырезанный из будущего.

Милиционер замечает сразу — глаза у него мелькают остро, как у хищной птицы, почуявшей что-то необычное.

— А это что? — милиционер кивает подбородком на карман, взгляд уже цепкий, колючий.

— Это... прибор, — Артём сглатывает, ощущая, как по шее стекает ледяной пот.

— Какой ещё прибор? — голос будто стягивает петлю потуже.

— Медицинский, — выдавливает Артём, стараясь не смотреть в глаза, будто слова сами выходят изо рта.

— Покажи.

— Лучше не трогать, он... тонкий, легко сломать можно, — на секунду хочется выкинуть всё из карманов в сугроб и просто исчезнуть.

— Не юли, гражданин, — теперь в голосе сталь, будто лезвие. — Покажи.

Толпа расступается ближе, люди задыхаются в облаках пара, кто-то переступает с ноги на ногу, подрагивает.

— Да покажи ты уже, чего мямлишь! — выкрикивает кто-то из середины, голос нервный, нетерпеливый.

— А может, граната у него! — визгливо вбрасывает другой.

— Или фотоаппарат шпионский!

— Да какой фотоаппарат, — бурчит старик в овчине, — глянь, из больницы, поди, сбежал.

— А больницы нету, — резко обрывает сосед. — Всё выдумал.

Милиционер делает шаг вперёд, носком сапога вдавливая снег.

— Ещё раз говорю, достань.

Артём медлит — каждая секунда будто размазывается по воздуху, как масло по чёрствому хлебу. Потом медленно вытаскивает из кармана смартфон, держит его в руке, прикрывая ладонью экран, чтобы хотя бы на миг задержать в своей власти этот кусок чужого времени, будто подглядывающий за ними сквозь чёрное стекло.

— Это... инструмент. Я с ним работаю, — голос срывается, но он старается говорить ровно, будто это действительно банальная вещь, вроде градусника.

Милиционер не спешит, берёт смартфон в руку, крутит его, щурится. На морозе пальцы быстро краснеют, но любопытство сильнее холода.

— Хм. Никаких кнопок… Что это за чёрная стекляшка? — он приподнимает предмет к свету, смотрит на тёмный экран, будто ищет там ответ.

— Экран, — коротко отвечает Артём, не отрывая взгляда от своей вещи, ловя себя на абсурдном желании вырвать смартфон обратно.

— Какой ещё экран? — милиционер морщится, брови сдвигаются. — Это вообще что такое?

— Ну... отображает информацию, — слова вылетают как-то неуверенно, холод уже забирается под воротник, толпа поджимает со всех сторон.

— Ты меня за дурака держишь? — вдруг резко милиционер хватает его за рукав, рывок — и ткань больно впивается в кожу. — Где взял?

— Я сказал, это моё, — Артём отвечает сквозь зубы, не поддаваясь.

— Моё, моё… — тот хмыкает, брови уезжают вверх. — А откуда ты вообще вылез, «врач»?

Толпа теснится плотнее, лица становятся ближе, дыхание парит густо. Глаза горят — одни с жадным любопытством, другие с осторожностью, некоторые — просто злорадно, будто ждут зрелища, как на чужой беде. Ощущение, что воздух вокруг сгущается, становится вязким, тяжёлым, и уже не разберёшь, что холоднее — улица или взгляды.

— Может, заграничный? — доносится из толпы, голос молодой, настырный, будто человек ждал такого случая всю жизнь. — У них там всякие штуки есть.

— Заграничный шпион, сто пудов, — вторит другой, сипло, прячась за спину соседа. — Видел я в кино, у них именно такие коробочки. Сразу видно, не наш.

— Товарищ милиционер, забирайте его в отделение, пусть там разбираются, — выкрикивает женщина в пуховом платке, в её голосе дрожит злое удовольствие.

— Разберёмся, — спокойно отзывается милиционер, не выпуская Артёма из хватки. В его руке чужой смартфон — нелепый, непонятный предмет, а взгляд вдруг падает на цепочку. — И это, что за побрякушка у тебя?

Он смотрит на медальон, выхватывая его взглядом, будто чувствует, что там спрятано что-то важное.

— Это личное, — глухо бросает Артём, сжимая в кулаке. Ладонь влажная, металл тёплый, словно защищает.

— Личное потом объяснишь. Давай сюда, — голос становится жёстче, движение рукой резкое, нетерпеливое.

— Нет, — упрямо отрезает Артём, едва дышит, будто воздух стал гуще.

— Что — нет? — милиционер резко подаётся вперёд, снег трещит под сапогом.

— Не отдам, — губы дрожат, но взгляд твердеет, даже самому страшно, что он не может отпустить.

— Я сказал, давай сюда! — почти выкрикивает милиционер, рука тянется к медальону.

Артём инстинктивно отшатывается, шаг — и плечо вырывается из хватки. Снег сыпется с шинели, звук мгновенно уходит в сторону, толпа начинает гудеть, раздувается, как облако воробьёв: кто-то кричит, кто-то хохочет, а кто-то пятится назад, словно боится, что сейчас случится что-то непоправимое.

— Он сопротивляется! — чей-то голос в толпе резко, будто плетью по спине.

— Вяжи его!

— Шпион, я же говорил! — ещё кто-то поддакивает, злобно, с облегчением, будто давно ждал такого зрелища.

Милиционер рывком хватает Артёма за воротник, сугробы хрустят под ногами. Артём, сжав зубы, резко толкает его плечом, милиционер оступается, с трудом удерживается на ногах. В этот момент смартфон выскальзывает из руки, летит в снег, коротко блестит на лету и вдруг — вспышка. Ярко-зелёный свет мгновение отражается от сугроба, рассеиваясь по лицам. Люди ахают, как в цирке на огненном номере.

— Видали?! Светится! — визгливо орёт парень в ватнике, глаза вылезают из орбит. — Вот тебе и прибор!

— Что это за чертовщина?! — срывается кто-то, в голосе уже не только страх, но и злость, почти паника.

Милиционер поднимает смартфон, пальцы дрожат, смотрит на Артёма, но в глазах у него уже не столько злость, сколько осторожность, почти суеверный ужас.

— Это что, говори быстро! Что это за штука?!

— Я… я не могу объяснить. Это не... — Артём пытается собраться, но слова рассыпаются, как сахар на ладони.

— Не можешь, значит, признаёшься?! — милиционер наступает ближе, сугробы под его сапогами истираются в лёд.

— Да ни в чём я не признаюсь! Это просто… — он захлёбывается, воздух вырывается урывками. — Просто... вещь. Из лаборатории.

Толпа зашумела, змеёй сжалась вокруг, кто-то бросил снежок, попал Артёму в плечо — снег рассыпался, мокрое пятно тут же вмерзло в халат. Рядом уже не люди — а сгусток страха, злости, неизвестности, и каждый жаждет, чтобы кто-то, наконец, сорвался первым.

— В лаборатории, ага! Немецкой, наверное! — выкрикивает кто-то из глубины толпы, и голос его звучит уже не как вопрос, а как обвинение.

— Вон у него и акцент, слышите?! — вторит другой, сжимая шапку в руках, будто готовясь метнуть в Артёма снежок вместо слова.

Милиционер шагнул ближе, не отрывая взгляда, коротко сунул смартфон себе в карман шинели, будто прячет вражеский трофей.

— Всё, хватит. Пойдёшь со мной, — голос стал ниже, твёрже, не оставляя ни одной лазейки.

— Я никуда с вами не пойду, — выдохнул Артём, чувствуя, как уходит тепло из кончиков пальцев.

— Ещё одно слово — и наручники, — в голосе хлёсткий металл.

— Да нет же, вы не понимаете! Я не... — Артём пытается в последний раз объяснить, но уже заранее знает, что никто не услышит.

— Тихо, сказал! — милиционер резко хватает его за руку, железной хваткой, от которой по коже разбегается волна страха.

С фонаря, дрожащего под ветром, сыпется крупный снег, жёлтый свет будто отступает, стекает по обледенелым стенам. На другом берегу канала, в самой середине чёрного силуэта моста, застывает фигура — длинный плащ, неподвижная, как будто вырезанная из самой ночи. Артём замечает её боковым зрением, и внутри всё сжимается.

«Он опять там. Смотрит».

— Что, бегаешь глазами? — усмехается милиционер, подтягивая его за рукав. — Помощников ищешь?

— Там… человек. На мосту, — хрипло выговаривает Артём, не сводя взгляда с фигуры.

— Где? — раздражённо спрашивает милиционер, чуть ослабляя хватку.

— Вон, посмотрите, — Артём кивает подбородком в сторону моста, вся надежда — в одном взгляде.

Милиционер, поморщившись, оборачивается — на секунду снег прикрывает мост пеленой, и там уже пусто. Тёмная арка, ветер и тени — ни единой живой души.

— Нет никого, — хмуро отзывается милиционер, его голос глухо отскакивает от пустого моста, где снег уже скрывает следы.

— Я видел! — Артём на мгновение забывает про всё, кроме этой тени, которая только что была — и исчезла, будто растворилась в темноте.

— Хватит, — с нажимом бросает милиционер, сильнее сжимая его локоть. — Идём.

Он толкает Артёма вперёд, через плотную стену толпы. Люди нехотя расступаются, но кто-то не удерживается — плюёт ему под ноги, оставляя на снегу серое пятно. Взгляды цепляются к нему, будто он что-то уронил, что уже не вернуть.

— Пускай разберутся, если не шпион, вернут, — бурчит мужчина в потертом полушубке, глаза в пол.

— А если шпион — пусть на Колыму, — резко вторит другой, словно желая поставить точку в этом обсуждении.

Артём идёт, ощущая под ногами рыхлый, скользкий снег, слышит, как он с хрустом уходит под сапогами, будто город выталкивает его из себя. Горло саднит, холод режет, словно осколок льда застрял где-то внутри. Он сжимает медальон так сильно, что ногти впиваются в кожу — ещё чуть, и металл прорежет ладонь.

«Если он откроет — всё. Если они найдут — я пропал», — мысль бьёт в виски, как набат, и от неё становится ещё холоднее.

Позади разносится приглушённый шёпот.

— Гляди, гляди, он и правда не наш. Вид у него... не советский, — слова тянутся за ним, как невидимая верёвка.

Милиционер толкает его дальше, в сторону переулка, где тени становятся гуще, а свет редеет. Газовый фонарь, мигнув, гаснет где-то позади, и над Фонтанкой накатывается настоящая, густая темнота — вязкая, с шорохами, будто город взял передышку, готовясь спрятать их обоих в своих лабиринтах.