Ночь стояла плотная, вязкая, как смола. В кабинете Владимира горела только зелёная лампа — её матовый абажур отсекал всё лишнее, оставляя Димитрия на островке света среди тёмного моря мебели и стен. На столе — бумаги, раскрытая тетрадь, пепельница с двумя окурками. Из окна — ни луча: тяжёлые шторы наглухо перекрывали улицу и звёзды.

Он сидел, сгорбившись, локти на столе, пальцы вцепились в край столешницы так, что побелели костяшки. Пот стекал по вискам.

— Нет, нет, — прошептал он, — этого не может быть.

Из глубины комнаты шевельнулась тень. Сначала — будто просто дрогнуло отражение в зеркале. Потом шаг, ещё шаг — и запах: тяжёлый, пряный, с ноткой вина и ладана.

— Ты снова здесь, — выдохнул Димитрий. — Господи…

Распутин стоял напротив — раздетый до пояса, борода свалявшаяся, глаза горели безумным блеском. За его спиной мелькали неясные силуэты: смеющиеся женщины, горящие свечи, стаканы, крики. Всё это как будто исходило из другого времени, другого воздуха.

— Дитя моё, — хрипло произнёс он, подходя ближе. — Ты не отвернёшься. Мы ведь одно тело.

— Замолчи, — Димитрий зажал уши. — Я не ты! Я не…

— Не я? — Распутин рассмеялся. Смех его был мокрым, как бульканье. — А чья кровь в тебе кипит, когда ты чувствуешь страх? Кто шепчет тебе во сне?

— Хватит! — Димитрий резко встал, стул заскрежетал по полу. — Ты не существуешь. Это просто остатки… остатки морфина, или…

Он не договорил. Воздух качнулся, и стол словно ожил: перо, оставленное сбоку, само собой покатилось, чернильница дрогнула.

— Слуги, — выдохнул он, глянув на дверь. За ней — шаги. Приглушённые, осторожные. Кто-то прошёл по коридору, остановился.

— Пусть видят, — прошипел Распутин, наклоняясь к самому уху. — Пусть узнают, кого укрывает этот дом.

Димитрий отшатнулся.

— Я врач, понимаешь? Я не какой-то… не сектант. Я… я работаю, я живу. Это Москва, тысяча девятьсот шестьдесят восьмой, здесь нет тебя!

Распутин усмехнулся, его силуэт будто дрожал, расплывался.

— А где я тогда, если не здесь? В тебе, брат мой. Я возвращаюсь через твоё дыхание. Через твои руки. Через те сны, где ты падаешь в прорубь.

— Замолчи, чёрт!

— Тише, — в голосе Распутина появилась вдруг усталость, почти нежность. — Ты помнишь голод? Петербург, шестнадцатый год… мальчишка с пустыми глазами. Это был ты. Ты умирал на морозе, пока я пил вино и смеялся. Я — грех твой, ты — расплата.

Димитрий сел обратно. Он закрыл лицо ладонями.

— Я не хочу этого знать.

— Уже поздно, — Распутин приблизился, пальцы его легли на плечо Димитрия — и оно оказалось тёплым, живым. — Всё повторяется. Кровь зовёт кровь.

Димитрий вздрогнул, оттолкнул его руку.

— Повторяется только то, что человек не может забыть, — глухо сказал он. — А я забуду.

— Нет, — улыбнулся Распутин. — Ты вспомнишь всё. Даже то, что не жил.

Он исчез — просто растворился, будто тень гаснущей свечи. Но в воздухе остался запах ладана и вина, и тихий звон бокалов, уходящий в глубину тишины.

Димитрий сидел неподвижно, глядя в зеркало.

Там, где должен был быть его отражённый взгляд, стояло чужое лицо — с густой бородой и чёрными глазами.

Снаружи снова послышались шаги. Кто-то постучал.

— Владимир Николаевич, — тихо сказал женский голос за дверью. — Всё ли в порядке?

Димитрий молчал.

— Господин?

Он поднялся, натянул халат, шагнул к двери, остановился.

— Всё… — голос дрогнул, сорвался, — всё нормально. Не входите.

— Простите, — отозвалась она и отошла.

Когда шаги стихли, он вернулся к столу. Бумаги, которые раньше лежали аккуратно, теперь были в беспорядке. На верхнем листе — свежие чернильные пятна. Он пригляделся.

Слова проступали сами, будто написанные невидимой рукой:

«Прощение — это последняя форма власти».

Он откинулся на спинку стула, с трудом втянул воздух.

«Если это не сон, значит, я начинаю терять рассудок».

Зелёная лампа мигнула, и в стекле снова на мгновение мелькнуло бородатое лицо.