Он долго сидел неподвижно. Он глядел на лист бумаги. Будто на него была нанесена не сумма, а приговор. Свет зелёной лампы стекал по краю стола. Он ложился на его руку. Он высветлял тонкие прожилки под кожей — как карты сосудов, по которым текла не кровь, а память.

Счёт от портного лежал прямо перед ним. Чистая, плотная бумага с блестящими чернилами и аккуратной подписью. Всё в ней было совершенным — и оттого невыносимым.

«Тысяча двести рублей».

Он прошептал это вслух. Как заклинание. И замер.

«Сколько стоит жизнь? В 2004-м я получал меньше за шесть месяцев. Шесть месяцев дежурств, уколов, ночей без сна, запаха йода и дешёвой пищи. А здесь — ткань. Английская. Ради вида».

Пальцы сжались в кулак. Бумага смялась. Она хрустнула. Будто отозвалась болью.

— Это несправедливо, — выдохнул он.

Звук собственного голоса вернул его к реальности. Но реальность не изменилась. Те же шторы, плотно сомкнутые. Они будто держали за горло дневной свет. Те же часы, размеренно отмеряющие секунды его унижения.

Он наклонился к счёту. Он развернул его снова — аккуратно. Будто в этом действии было что-то ритуальное.

«Вот она, пропасть. Между ним — Владимиром, и мной. Между сытостью и болью. Между человеком, который может заказать костюм за тысячу двести, и тем, кто выдирал из мусорного бака выброшенные ампулы. Потому что их можно было прокипятить и использовать снова».

Стук секундной стрелки заглушал всё.

«Я был врачом. Я видел, как старуха умирала от голода. Потому что её пенсии не хватало на хлеб и на лекарства. А теперь я сижу за столом человека, который даже не помнил, сколько стоит буханка. И я должен играть его роль. Улыбаться его слугам. Носить его костюмы. Пахнуть его духами».

Он встал. Стул заскрипел по паркету.

— Это не жизнь, — прошептал он. — Это издевательство.

Он подошёл к шкафу. Внутри висел тот самый костюм — идеально ровный. Как будто под ним стоял невидимый манекен. Свет от лампы упал на ткань. Она отозвалась — блеснула мягким блеском. Как будто дышала.

Он провёл рукой по ткани. Она была холодной. Она была гладкой. Слишком живой.

«Сколько стоила моя жизнь, когда я лечил их бесплатно? Когда я подписывал документы в пустом коридоре, где свет мигал и пахло плесенью? Когда у меня не было ни костюма, ни имени, ни будущего — только усталость и вера, что страдание хоть что-то значит?»

Он ударил кулаком по шкафу. Звук был глухим. В нём прозвенела злость.

— Всё куплено. Даже судьбы. Даже смерть.

Ему вспомнилось, как он стоял у окна своей старой квартиры — облупленные стены, тёмный двор, где горела единственная лампочка. Как он пил чай из стакана с трещиной. Он слушал, как соседка поёт что-то детское. Она пыталась отвлечь ребёнка от голода.

Он тогда думал: «Главное — не сломаться».

А теперь.

Теперь он сидит в квартире, где каждая вещь — символ победы над бедностью. Но это не его победа. Не его дом.

«Меня просто переселили в другую клетку. Только решётки теперь золотые».

Он снова посмотрел на счёт.

— Это несправедливо, — повторил он. — Это чудовищно.

Слова прозвучали громче, чем он хотел. Эхо коснулось штор, стен, книг.

Из коридора послышался шорох шагов. Слуги. Он замер. Он быстро спрятал счёт под стопку других бумаг.

Дверная ручка едва дрогнула. Но он опередил.

— Не входить! — крикнул он.

Пауза. Потом осторожный ответ.

— Как прикажете, господин Владимир.

Шаги отдалились.

Он опустился в кресло. Он провёл ладонью по лицу. Кожа была влажной.

«Я не Владимир. Я никогда им не буду. Но если этот мир решил, что я должен прожить его жизнь — я заставлю его запомнить мою».

Он посмотрел на зеркало. Оно отражало лишь часть комнаты. Но не его самого — угол был таким, что тень скрывала лицо.

«Я не хочу видеть, кого из нас оно покажет».

Всё снова стало тихо.

Только часы.

Тик. Так.

И где-то в глубине — чувство, похожее на стыд.

Он тихо произнёс.

— Это несправедливо. Но, может, именно в этом — и есть правда.

Пальцы снова потянулись к счёту. Но он не достал его.

«Если справедливость — иллюзия, значит, всё, что мне остаётся, — исправить».

Он поднял взгляд. В зелёном свете лампы глаза его сверкнули — не гневом уже. А решимостью, холодной и точной, как лезвие.

«Если этот мир купил мою жизнь — я потребую сдачу».