Солнечный луч, пробившийся сквозь тяжёлую ткань штор, словно прорезал комнату на две половины: живую и мёртвую. Пылинки в воздухе двигались медленно. Они будто следовали какому-то неведомому ритуалу. На письменном столе лежал счёт от портного. Он был разложен, как свидетельство преступления. Рядом стоял раскрытый шкаф. В нём висел тот самый костюм: идеально выглаженный, безупречный, холодно-ровный, как тело без души.

Димитрий сидел неподвижно. Только пальцы дрожали. Они касались бумаги.

«Тысяча двести рублей. На это можно было бы выкупить жизнь».

Он тихо рассмеялся. Но смех вышел сухим. Он был похож на кашель.

— За этот костюм, — сказал он вслух. Он сказал почти шёпотом. — Можно было бы купить три месяца работы детского корпуса. Инсулин для ста детей. Еду для тридцати семей.

Он откинулся на спинку кресла. Он закрыл глаза.

Перед внутренним взором возникла сцена — не здесь, не в этой роскошной ловушке. А там, где воздух пах плесенью и влажными бинтами.

Зал старой больницы, январь. Мороз давил даже сквозь стены. Мать держала за руку мальчика, исхудавшего, бледного. Врач — он, Димитрий, — стоял рядом. Он не мог сказать ничего, кроме: «Препарат закончился. У нас нет поставок».

Тогда мальчик просто посмотрел на него — глазами, в которых не было упрёка. Только понимание.

Он выдохнул. Он открыл глаза.

Свет от лампы дрожал. Он словно реагировал на его мысли.

«Если всё, что было прожито — цена одного костюма, то кем я стал теперь? Покупателем? Или товаром?»

Он посмотрел на счёт. Он медленно заговорил. Будто читал приговор.

— Лот первый. Один человеческий год. Цена — сто рублей. Год в коммунальной квартире, с вечными квитанциями и холодом из окна. Кто даст больше?

Пауза. Тишина.

— Лот второй — полжизни в долгах. Вечные обещания, что завтра всё изменится. Стартовая ставка — двести.

Его голос становился ниже. Как будто он вёл настоящий аукцион. Но участники были призраками.

— Лот третий. Любовь. Ненадолго. За пятьсот. И добавим немного надежды, остатки веры в справедливость — бесплатно, как бонус.

Он усмехнулся. Он опустил глаза.

— И, наконец, душа. Истёртая, но ещё теплая. Цена — тысяча двести. Ровно столько, сколько стоит твой костюм, Владимир.

Он провёл пальцами по ткани. Он чувствовал её прохладу. Будто трогал кожу мертвеца.

«Тысяча двести за душу. Выгодная сделка, не правда ли? Он бы подписал не глядя. А я — тот, кто оплачивает чек».

Он встал. Он медленно подошёл к шкафу. Костюм висел идеально. Точно был отлит по форме тела. Лёгкий запах новой шерсти смешивался с чем-то иным — с едва ощутимой затхлостью, как от старых подвалов.

— Всё чисто, безупречно, — сказал он вполголоса. Он глядел на отражение в зеркале напротив. — Но когда ты надеваешь его, что-то надевает тебя.

Он коснулся лацкана. В голове стоял гул. Словно открылся чей-то внутренний голос, приглушённый, но властный:

«Всё имеет цену. Вопрос только, кто торгуется за тебя».

Он резко отдёрнул руку.

«Нет. Я не продамся. Я уже заплатил — временем, болью, смертью».

Он вернулся к столу. Он взял счёт. Глаза бегали по цифрам, по ровным строчкам. Как будто за ними скрывался тайный код.

«Чернов знал. Это — символ. Торговля не деньгами, а энергией. Душами. Его костюмы — метки. Каждый, кто носит их, принадлежит сети. Портной — их канал».

Он схватил перо. Он открыл «Каталог теней». Он записал торопливо:

«Субъект — Портновский Дом Лаврский. Счета связаны с Черновым. Предметы одежды несут след психотканевой аномалии. Возможен канал контроля. Символическая цена равна энергозатратам души».

Он отложил перо.

Тиканье часов стало слишком громким.

«Каждая цифра — это не сумма. Это вес души».

Он тихо произнёс:

— Я проигрываю.

Ему почудилось, будто где-то — не в комнате, а в глубине собственного сознания — кто-то отозвался тихим смешком.

Он поднял голову. В зеркале, отражённое под углом, стояло то же тело. Но с чуть иным выражением лица. Улыбка. Тонкая, почти незаметная.

Он отвернулся.

— Не сегодня.

Он быстро свернул счёт. Он спрятал его под бумаги.

Из коридора донёсся шорох шагов. Слуга. Или кто-то ещё?

Он замер. Он прислушивался.

— Господин Владимир, — осторожно спросил голос. — Всё в порядке?

— Да. Не входи.

Шаги отдалились.

Он снова остался один.

Воздух дрожал. Как перед бурей.

Он посмотрел на стол. Под грубой кожей «Каталога теней» теперь пряталась не просто запись. А доказательство — того, что торги начались.

«Внутренний аукцион. Но я не покупатель. Я — лот».

Он провёл рукой по лицу. Кожа была холодной. Будто чужая.

Время тянулось медленно. Как вязкая жидкость. Стук часов слился с биением сердца.

И в этой тишине, где воздух пахал чернилами и тоской, он понял — сделка уже совершена. Не деньгами. Виной.