Свет в кабинете дрожал, будто сам не мог решиться — гореть или погаснуть. Лампа потрескивала, изредка выплёвывая искру, и слабое пламя колебалось, вырисовывая на стенах беспокойные, словно живые, тени. Феликс сидел за столом, уткнувшись взглядом в миску с остатками воска и настоя, оставшуюся после утреннего приёма. Восковая масса застыла неровной коркой — напоминание о её последнем визите, о том, как Елена Фёдоровна говорила тихо, будто опасаясь, что слова имеют собственную волю.

Он долго сидел так, пока не решился. Телефон стоял на краю стола — тяжёлый, чёрный, с матовым блеском, будто в нём копился холод. Он снял трубку, послушал — короткие щелчки, гудок, потом шорох.

— Регистратура? Это Серебрянский… Стоматология. Подскажите, пожалуйста… пациентка Фёдорова, Елена Фёдоровна. Она записана на сегодня?

Ответ был вежлив, ровный, но безжизненный — будто говорил не человек, а хорошо натренированный автомат:

— Пациентка Фёдорова снята с учёта.

— Как — снята? — он не удержался, голос сорвался. — Ещё вчера она была в списке!

— Переведена в другую клинику, — чуть паузой, с оттенком раздражения. — Без указания адреса.

— Когда?

— Сегодня утром.

Феликс молчал. В трубке потрескивало, будто связь проходила через слой льда.

— Спасибо, — наконец сказал он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Я просто хотел перенести приём.

Он повесил трубку, и тот самый звук — короткий металлический удар — показался ему окончательным, как хлопок крышки гроба.

«Переведена утром. Без адреса. Как удобно. Как чисто».

Он встал, прошёлся по кабинету, касаясь пальцами привычных вещей — шкафа с инструментами, стула, ручки двери. Всё казалось на своих местах, но воздух изменился. Что-то ушло, словно вместе с Еленой исчез сам смысл утреннего разговора.

«Она знала имя. Она помнила Альтмана. И теперь — исчезла. Просто так не бывает. Здесь ничего просто так не бывает».

Он снова подошёл к окну. Сквозь иней виднелись тени двора — серые, неподвижные, слабо колеблющиеся от ветра. Снег падал густо, лениво, будто тоже следил.

— Переведена… — пробормотал он. — Куда? И кем?

Ответа не было. Только лампа над столом моргнула, и тень кресла на мгновение вытянулась, словно чужая фигура сидела в нём.

Он вернулся к столу, уселся, потёр виски.

«Если её убрали — значит, она сказала лишнее. Если убрали из-за меня…».

Феликс почувствовал, как кожа на затылке стянулась холодом. Он посмотрел на руки — они дрожали. Он попытался отвлечься: взял ручку, стал делать вид, что заполняет карточку пациента, но чернила легли неровно, буквы дрожали, как дыхание.

— Елена Фёдоровна… — выдохнул он. — Вы ведь знали больше, чем казалось.

Он поднял взгляд. На стене, рядом со схемой зубов, дрожала тень от лампы. Узоры инея на окне странным образом складывались в очертания, напоминавшие рисунок на медальоне — тот самый, найденный им у Нины в коммуналке: переплетающиеся линии, похожие на формулу или схему.

«Нет, показалось. Просто совпадение».

Но чем дольше он смотрел, тем отчётливее ощущал, что это не просто игра света.

В коридоре кто-то прошёл — тяжёлые шаги, потом тишина. Лёгкий щелчок за дверью заставил его вздрогнуть. Он быстро потянулся, выключил лампу, и кабинет погрузился в полумрак.

Сердце колотилось.

«Если её убрали, значит, наблюдают и за мной. Кто-то знает, что я спросил. Что я интересуюсь. Что я помню то, чего не должен помнить».

Он сидел в темноте, слушая, как гудит батарея и как по стеклу лениво сползает капля воды.

«Неужели Григорий Альтман тоже был на этом месте? В этом кабинете? И его — так же... убрали?»

Внезапно он вспомнил её слова: "Некоторые имена возвращаются не зря."

Он поднялся, снова зажёг лампу, будто стремясь доказать самому себе, что ничего не случилось. Свет дрожал, но держался. На стекле мерцали те же узоры, тонкие, почти живые.

— Переведена… — повторил он шёпотом. — Да. Только не туда, куда говорят.

Он взял со стола медальон, повертел в руках. Металл был холодный, но в глубине проблеснул слабый свет, словно отражение чего-то далёкого, едва заметное — как память времени, застрявшая в материи.

Феликс опустил голову.

«Если она исчезла из-за Альтмана — значит, нить жива. А если жива нить, то я не первый, кто в неё запутался».

Он убрал медальон в карман халата, накинул пальто и вышел в коридор.

Больница дышала рутиной — пациенты, тележки, кашель, запах антисептика. Но в этом звуке обыденности теперь звучала фальшь, едва уловимая.

Феликс шёл медленно, и всё казалось неправильным — как будто каждый коридор здесь был отражением другого, а время, словно зеркало, уже начинало мутнеть.