Феликс ещё не успел снять халат, как снова ощутил холодный ток тревоги — будто воздух в кабинете стал гуще. Елена Фёдоровна не спешила уходить. Она сидела в кресле, неподвижная, с прямой спиной, словно застывшая в раздумье. Лампа на полке потрескивала, её свет отбрасывал на стены медленно дрожащие тени — они казались живыми, наблюдающими.

— Странное дело, — тихо сказала она, не глядя на него. — Чем больше я смотрю на вас, доктор, тем сильнее думаю: вы кого-то мне напоминаете.

Феликс выпрямился. Пальцы, державшие щипцы, дрогнули.

— Напоминаю? Кого же?

Она подняла взгляд. Её глаза, обычно мягкие, теперь были остры, как лезвие.

— Того молодого врача, — произнесла она медленно, будто вспоминая слова, которые долго хранила в себе. — Того, что когда-то принёс в библиотеку книгу о будущих изобретениях.

Воздух словно замер.

— Его звали… — она задержала дыхание, будто боялась самого имени, — Григорий. Григорий Альтман.

Феликс почувствовал, как внутри всё сжалось. Имя ударило, как ток. Сердце пропустило удар, потом загрохотало с удвоенной силой.

«Григорий… Альтман. Откуда я… слышал это?»

— Он был молод, — продолжала Елена, будто не замечая его реакции, — лет тридцати, не больше. Работал врачом. Но не простым — у него были… странные методы. Люди говорили, что он лечит не зуб, а целиком человека. Он как будто видел боль заранее, как и вы.

Она протянула руку, очертив в воздухе невидимую линию вокруг его головы.

— У него был такой же ореол… потерянности. Как будто человек пришёл не отсюда.

Феликс попытался улыбнуться, но губы не слушались.

— Вы, должно быть, путаете, — выдохнул он. — Врачей с такими фамилиями может быть много.

— Может быть, — согласилась она. Но голос её стал тише, почти шепчущим: — Только глаза — те же. И манера слушать, будто сквозь время.

Он почувствовал, как в груди что-то ломается, будто его собственная личность дала трещину.

«Григорий Альтман… Но я ведь помню… где-то в архивах 2025 года было это имя. Человек, исчезнувший в двадцатых. Учёный, стоматолог, новатор. Его статьи цитировали как парадокс — врач, придумавший концепцию имплантации задолго до первых материалов. Исчез без следа. Господи… неужели это он?»

Феликс сглотнул.

— И… что с ним стало?

Елена замерла. Взгляд её стал стеклянным, словно она слушала не его, а далёкий внутренний голос.

— Исчез, — сказала наконец. — Давно. Ещё до революции. Говорили, что его забрали… или что он сам ушёл. Время тогда было смутное, всё перемешалось — люди, судьбы, даже часы.

Она отвернулась к окну. За инеем снежные хлопья медленно кружились, оседая на стекле.

— Странно, — прошептала она. — Иногда мне кажется, что некоторые люди не умирают. Они просто переходят — как страницы в книге, из одного времени в другое.

Феликс стоял молча, чувствуя, как кожа на затылке покрывается мурашками.

«Переходят… Господи, если Григорий был до меня… Значит, он нашёл путь. Но как? Через что? И почему — сюда?»

Он хотел спросить ещё, но слова застряли.

— Вы уверены, что это было до революции? — тихо уточнил он. — В двадцатых?

Елена резко обернулась. В её взгляде мелькнуло что-то вроде страха.

— Я ничего не говорила, доктор, — произнесла она быстро, будто спохватившись. — Это всё — давняя история. Не стоит вспоминать.

Она встала, взяла сумку. Лицо её стало бледным, почти прозрачным в свете лампы.

— Простите, я болтлива. Возраст. Да и… может, это всё приснилось.

Феликс хотел остановить её, но она уже шла к двери. Рука на ручке дрожала.

— Просто… — сказала она, не оборачиваясь, — если вдруг встретите кого-то по имени Григорий — не спрашивайте, откуда он. Некоторые имена возвращаются не зря.

Дверь закрылась, оставив после себя запах старого платка и йода.

Феликс стоял неподвижно. Лампа потрескивала, и её свет прыгал по стенам, выхватывая из тьмы схемы зубов, похожие теперь на анатомические карты неизвестных существ.

Он сел, закрыл лицо руками.

«Григорий Альтман… чертежи, книга, исчезновение. А теперь — я. Может, я не первый. Может, я — продолжение?»

Он вспомнил медальон, найденный в ящике, и странный блеск в его глубине, похожий на микроотражение стекла, как в микроскопе. Тогда он не придал значения…

«Если он действительно был здесь, то оставил следы. Значит, время — не замкнутое кольцо. Оно — трещина. И, возможно, я просто… оступился в неё».

Снаружи послышался гулкий звон тележки, шаги, приглушённые голоса. Всё снова стало обычным: больница, зима, работа. Но в этом обычном теперь жило нечто иное — знание, что в этой эпохе он не первый чужак.

И что имя из прошлого может оказаться зеркалом, в которое не стоит смотреть слишком долго.