Коридор тонул в густой синеве, только под потолком, возле облупленного абажура, билась жёлтая лампочка. Она мигала — коротко, резко, сухо щёлкала, будто не выдержит и вот-вот лопнет. Воздух был прохладный, сырой, пахло мылом и чем-то железным, в щели между окнами прорывался сквозняк. Бельё, развешенное на верёвках, едва шевелилось, мягко покачивалось — наволочки и простыни тянулись длинными тенями к полу, словно пытались ухватиться за проходящего. Тени двигались, разрастались, ползли по стенам и затевали немую игру с Феликсом.

Он шагал почти бегом, прижимая локти к телу, скользя между верёвок, ловя взглядом доски. Шаг — осторожно, не наступить на ту, что поддастся и предательски скрипнет. Сердце всё ещё гремело в груди — в висках гудел глухой гул, а слова Марьи — колючие, вязкие, словно мокрая пряжа, — не отпускали, вспыхивали в памяти: "время таких забирает". Они вертелись, крошились внутри, заполняя коридор глухим эхом.

У самой двери, где в полумраке стены казались плотнее, он вдруг замер. Шаг сбился, дыхание вырвалось резче. Там, где свет едва цеплял пол, стоял Василий. Он молча прислонился к стене, плечо вполоборота, а папироса, сжатая зубами, таяла медленным огоньком. Тень от верёвки острым рубцом пересекала его щёку, словно метка — чёрная, неровная, будто отпечаток чьей-то невидимой руки.

— Ну чего, не спится, доктор? — сказал он, не убирая папиросу.

— Да вот воздухом дышу, — выдохнул Феликс. — Душно.

— Воздухом, — протянул Василий, медленно кивнув. — А я думал, ты у нас всё роешься. Слышал, как у тебя полы скрипели.

— Я просто… — Феликс прижал руку к карману. Там — обрывок дневника. — Просто проверял, не продувает ли из-под окна.

— Проверял, — усмехнулся Василий. — С ломом, что ли? Или руками?

— Руками, конечно, — быстро ответил он. — Зачем лом?

— А я почём знаю? Ты человек новый, — сказал Василий и затянулся. Дым повис между ними. — Может, у тебя свои привычки. С виду тихий, а ночью — весь дом ходуном.

— Я стараюсь не шуметь, — сказал Феликс, чувствуя, как дрожат пальцы.

— Стараешься, ага. — Василий выдохнул, бросил окурок на пол, придавил каблуком. — А это что ты там держишь, а? — Он кивнул на карман.

Феликс на секунду застыл.

— Ничего. Бумаги… старые.

— Бумаги? — Василий прищурился. — А мне показалось — фото говорил.

— Фото? Нет, — слишком быстро сказал Феликс. — Не фото, я просто… обмолвился.

— Ага, — протянул Василий. — Обмолвился. Ты, доктор, язык свой придерживай, а то он у тебя впереди мыслей бежит.

Феликс попытался улыбнуться, но вышло криво.

— Вы всё замечаете, Василий. Наблюдательность у вас профессиональная.

— А у тебя, я гляжу, — уклончивость, — сказал тот и шагнул ближе. Запах табака и машинного масла ударил в нос. — Откуда ты вообще взялся, а? Из Москвы, говоришь?

— Из-под Москвы, — поправил Феликс. — Клин.

— Ага, Клин, — повторил Василий, глядя прямо в глаза. — Там, значит, врачи вот так же по ночам под пол лазят?

— Я не лажу. Я… просто пытался прибить доску, она ходит. Скрипит.

— Скрипит, — сказал Василий и усмехнулся. — У нас тут всё скрипит. Никому до этого дела нет. А ты, выходит, заботливый.

— Привычка, — выдавил Феликс. — Если вижу, что что-то болтается, стараюсь починить.

— Привычка, говоришь, — протянул он и вдруг ткнул пальцем в грудь Феликсу. — А у меня привычка — доверять не сразу. Понимаешь, доктор?

— Конечно, — кивнул Феликс. — Это правильно.

— А то, — сказал Василий. — Время нынче не то, чтоб верить каждому встречному. Скажи честно, — он прищурился, — ты вообще кто?

— Я же говорил, — сказал Феликс, чувствуя, как вспотели ладони, — врач.

— Врач, — кивнул Василий. — А документы?

— У управдома. Завтра заберу.

— Удобно, — хмыкнул тот. — А то всё как-то по-особенному у тебя. И говор твой, и слова эти… — он покачал головой. — «Артефакт» вот ты вчера сказал. Это что вообще такое?

— Да ничего. Так, книжное слово. Отвыкну, — сказал Феликс, стараясь улыбнуться.

— Отвыкнешь… — повторил Василий. — А то я слыхал, от книжных слов тоже бывает плохо. Люди потом куда-то пропадают.

— Я никуда не собираюсь, — сказал Феликс.

— Это не тебе решать, — сказал Василий и шагнул назад. — Тут у нас, знаешь, как говорят: кто лишнее знает — долго не живёт.

Феликс молчал, глядя в пол. Лампочка над ними мигнула, и тень от белья качнулась прямо по лицу Василия, будто разрезав его надвое.

— Я просто хотел помочь, — сказал Феликс. — Я никому не мешаю.

— Пока не мешаешь, — ответил Василий. — Но гляди, доктор, тут лишние глаза не любят. А у тебя, по-моему, их слишком много.

Он отвернулся, направился к лестнице. На полпути остановился, не оборачиваясь, сказал негромко:

— И дверь ночью лучше запирай. Сквозняки тут злые.

Шаги его растаяли в коридоре, будто растворились в сквозняке — тишина легла вязкой волной, и даже лампочка наверху на мгновение перестала мигать. Феликс остался стоять, прижавшись к прохладной стене, чувствуя, как от неё тянет сыростью и старой краской. В воздухе всё ещё вилась тонкая полоска табачного дыма, медленно ползла по потолку, смешиваясь с запахом мыла и чего-то ещё неуловимо тревожного.

Он слушал — сердце стучало в груди медленно, отчётливо, словно отбивало какой-то свой ритм. Где-то скрипнула доска, за стеной хмыкнули, потом снова затихло. Всё вокруг казалось напряжённым, осторожным, как перед грозой. Феликс не сразу решился пошевелиться: пальцы сжались, ладонь вспотела.

Наконец он опустил руку, нащупал в глубоком кармане шероховатую бумагу — тот самый обрывок дневника, смятый, согнутый, тёплый от прикосновения. Бумага казалась живой, словно хранила в себе остатки чужих мыслей и запах чернил.

«Он что-то чувствует. Или знает. Надо спрятать по-другому».

Он тихо прошёл в комнату, стараясь не смотреть на пустое окно, и сразу же захлопнул за собой дверь. Слабый, глухой щелчок — как последний аккорд чего-то чужого, оставшегося за порогом. Феликс потянул стул, неловко скрипя ножками по дощатому полу, подставил его под ручку — надежда на слабую преграду, почти детская, как в давние ночи с дурными снами.

На столе догорала лампа, и свет её ходил ходуном, цепляясь за края книги, за сколотую кружку, за разбросанные записки. Казалось, лампа дрожит — нервно, исподтишка, будто и сама понимает, что ночь не обещает ничего хорошего. Где-то за стеной хлопнула дверь, послышались быстрые шаги, потом вода — шумно, безразлично — и снова всё затихло.

Комната сжалась до размеров островка, на котором остался только он и слабый желтоватый свет. Феликс медленно сел на узкую кровать, тонкие пружины под ним скрипнули. Он сгорбился, уткнулся лбом в ладони, обхватив голову, и в этом движении было столько усталости, будто он пытался спрятаться от звуков, от лампы, от мыслей, которые не давали покоя.

«Это не квартира. Это клетка. И теперь — я в ней под наблюдением».