Кухня тонула в полумраке, всё пространство было забито мягкой, вязкой тенью, от которой лампа под потолком защищалась с натугой. Её свет трещал, плясал по стенам, отбрасывал странные углы и длинные пятна на полу. В углу дремала печка — глухо вздыхала, иногда вдруг выплёвывала искру, которая тут же исчезала где-то под табуретом. Тёплый, усталый свет почти не доходил до дальнего края комнаты — там оставались только намёки на формы, полутени, углы.

Марья Петровна сидела одна у стола, в потёртом халате, плечи её чуть опущены, как у человека, который умеет долго ждать. В руке ложка — она равномерно, медленно помешивала чай, не спеша, будто считала время по кругам на дне стакана. Рядом стояла банка с сушёной мятой — эти тонкие стебли и блеклые листочки выглядели, как маленькие сухие корабли. От банки тянуло запахом — горьковатым, резким, но почему-то успокаивающим, напоминающим то ли лето на даче, то ли аптеку, где всегда чуть прохладно и никто не спешит.

Феликс вошёл так тихо, что даже петли не скрипнули — шагнул на цыпочках, стараясь не задеть ничего взглядом. Воздух был густым, в нём стояла тревожная, чуть вязкая тишина, словно вся комната слушала, кто войдёт и зачем. Он остановился у самого порога, не решаясь пройти дальше, будто боялся нарушить ту хрупкую границу между покоем и остаточным светом. Каждый вдох здесь был осторожен, каждый шаг выверен — чтобы не вспугнуть даже лампу, спорящую с ночной тьмой.

— О, — сказала она, не оборачиваясь, — не спится тебе, Феликс?

— Нет, — ответил он, подходя ближе. — После… — он запнулся, не зная, стоит ли говорить, что после разговора с Василием. — После всего дня как-то… не идёт.

— Садись, — кивнула она. — Чай горячий ещё. Хотя какой там горячий, тепловатый уже.

Он сел напротив, обхватил кружку ладонями. Чай был почти холодный, но тепло металла приятно щекотало пальцы.

— Спасибо, — сказал он. — Не ожидал, что кто-то ещё не спит.

— Старые люди мало спят, — усмехнулась она. — Да и тишина ночью не такая уж тихая, верно? Всё слышно, как будто дом дышит.

— Да, — сказал Феликс. — Особенно эти шаги в коридоре… Иногда кажется, будто кто-то просто стоит за дверью.

Она посмотрела на него внимательно, но спокойно.

— Привыкнешь. Тут все так сначала говорят. Дом старый, с историей. В нём… много кто жил.

Он чуть подался вперёд.

— Вы давно здесь?

— С тридцать первого, — ответила она, наливая себе ещё чаю. — После больницы сюда перевелась. Тогда места давали быстро, если нужный человек. Я ведь медсестра была, операционная.

— В госпитале?

— Да не совсем. Тогда всё называлось как попало: то госпиталь, то институт. Доктора у нас были чудные. Один особенно. До сих пор помню. — Она сделала паузу, будто прислушиваясь к собственным воспоминаниям. — Не похож был ни на кого. Всё говорил странно, с какими-то терминами. Глаза — умные, но будто издалека смотрят.

Феликс почувствовал, как сжимается живот.

— Как его звали?

— Ой, фамилия сложная, я уж не вспомню точно. На "С" вроде. Серебров… Серебрянский, что ли? — сказала она, глядя прямо на него.

Он чуть не выронил кружку.

— Серебрянский? — переспросил, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Вы уверены?

— Да кто ж сейчас уверенно скажет, — усмехнулась она. — В тридцать четвёртом это было. Или в пятом. Всё слилось. Он недолго там пробыл. Исчез потом. Говорили — уехал. А потом, вроде, кто-то говорил — забрали.

— За что?

— А кто знает, за что тогда забирали, — ответила она, пожав плечами. — Но про него потом странное ходило. Будто он вещи какие-то видел… наперёд. Или во сне.

— Сны? — повторил Феликс тихо.

— Да. Всё про сны твердил. Записывал, вроде. Бумаги какие-то оставил. Один врач говорил, что он видел — как будто время не прямо идёт, а кругами. А другой сказал, что просто нервное расстройство. А потом, — она подняла глаза, — как отрезало. Ни бумаг, ни его. Только слухи.

Феликс молчал.

«Это не может быть совпадение. Нет. Это не просто фамилия. Это он. Или я. Или...».

— А вы его видели лично? — спросил он.

— Один раз, — кивнула она. — Я тогда ещё девчонка была, бегала за бинтами. Он шёл по коридору, не замечая никого. Глаза — будто сквозь стену. Потом остановился, посмотрел на меня и сказал: “Будь осторожна, время любит шутить”. А я подумала — дурак, наверно. А потом… — она вздохнула. — Потом часто вспоминала. Особенно когда людей начали забирать.

— И вы думаете… — начал Феликс, — он... знал?

— Думаю, — она сделала паузу, — он знал больше, чем стоило. Знаешь, Феликс, есть люди, которым нельзя слишком далеко заглядывать. У нас за это не благодарят.

— А что… с ним потом?

Марья улыбнулась, но без радости.

— Время таких забирает. Само. Даже если никто не приходит.

Феликс сжал кружку крепче.

— Забирает…

— Угу. Только след остаётся. Мелкий, как царапина. Кто заметит — тот не забудет.

Он смотрел на неё, не отводя взгляда.

— А вы… откуда знаете такие вещи?

Она усмехнулась, подняла ложку, тихо звякнув о край кружки.

— Старость — это не годы, милок, это когда помнишь слишком много.

Он хотел спросить ещё — про бумаги, про больницу, про сны — но не успел. В коридоре послышался лёгкий скрип, будто кто-то наступил на старую доску. Оба обернулись.

Марья медленно поставила кружку.

— Опять кто-то подслушивает, — сказала она тихо. — Тут у нас всё слышно. Особенно когда не надо.

Феликс встал, глянул на дверь — никого. Только тень мелькнула за косяком, будто кто-то отпрянул.

— Василий? — позвал он.

Тишина.

— Вот, — сказала Марья спокойно, — видишь? Дом живёт. Всё запоминает.

— Кто это был? — спросил он.

— Да какая разница, — ответила она. — Главное — не говорить громко то, что думаешь.

Она поднялась, поправила платок и добавила, уже уходя:

— Ты, Феликс, будь осторожен. Время, оно, знаешь, как зеркало — если слишком долго смотреть, начнёт смотреть в ответ.

Марья Петровна поднялась — тихо, почти не шелохнув воздух, — и вышла, закрыв за собой дверь. Осталась только полоска света на полу, да слабый шорох шагов за стеной.

Феликс остался за столом один. Он сидел, согнувшись, как будто ждал, что сейчас кто-нибудь войдёт или крикнет с другого конца кухни, но тишина была крепкой, вязкой, как старое варенье.

Перед ним, в тусклом свете, темнела кружка — чай уже почти не пах, только слабый аромат мяты тянулся, растворяясь в воздухе. Феликс медленно провёл пальцем по ободку, слушая, как горячее стекло остывает и становится обычным, ничем не примечательным предметом, в котором всё растворилось: и тепло, и запах, и недосказанные слова.

Лампа над столом по-прежнему трещала — порой чуть громче, будто перебирала внутри себя напряжённые провода, а потом стихала, и на миг казалось, что кухня проваливается в темноту.

За окном, за мутым стеклом, снег падал так медленно, что его почти не было видно — только редкие, крупные хлопья, в которых ловился жёлтый свет фонаря. Каждый такой хлопок казался чем-то важным — несказанной мыслью, шагом вглубь ночи, тенью, зависшей между тогда и сейчас. Всё вокруг будто стало прозрачнее, хрупкое: чай, лампа, снег и сам Феликс, сидящий за этим столом, как временный гость в доме, где всё знает о нём, даже если никто больше не спросит.