Егор вывалился из вентиляционной шахты с влажным, недовольным чавканьем — будто из него вытолкнули не человека, а пробку из бутылки с пережившей три года газировкой. Только вместо весёлого шипения наружу вырвались кашель, мокрая кровь и густая сажа. Лёгкие отказались сразу работать: он захлебнулся собственной хрипотой, заглатывая воздух широко раскрытым ртом, как выброшенная на берег рыба.

Под ладонями был бетон, холодный, с крупными песчинками, с остатками чего-то маслянистого, а в горле пульсировала соль — страх, выдох, жажда. Всё тело болело, ныло, будто его вытягивали через чёрный ход сразу из трёх эпох.

Цилиндр, выскользнув из пальцев, боднул кирпич, звякнул с каким-то едва ли не злорадным эхом и покатился в тень, оставляя за собой дорожку тепла, будто приглашая: «Ну-ка, догоняй, если ещё можешь». Егор хотел крикнуть Льву, но в горле только булькнуло. Он попытался подняться на локоть, но мир вокруг ещё плыл, дрожал, и каждый вдох давался с трудом — тяжёлым, со вкусом гари и пыли.

— Прекрасно, — прохрипел Егор, прижимая ладонь к груди и вслушиваясь в собственное дыхание, — теперь ещё и потерял штуку, из-за которой меня, кажется, хотели убить. Отличный вечер. Психиатрический.

Металлический звон прокатился по полу, отдался в темноте, словно кто-то невидимый нарочно подыгрывал на декорациях. Из этой тьмы — шаг. Глухой, тяжёлый. Потом второй, с чуть слышным скрипом резины о бетон.

— Доктор Небесный, — сказал кто-то низко, густо, будто из-под земли, с той самой интонацией, после которой обычно начинают рассказывать очень важные, но всегда плохие новости.

Егор с трудом поднял голову, чувствуя, как мышцы шеи отзываются судорогой.

Из тьмы вышел старик. Или, если быть точнее, ходячая энциклопедия всех травм сразу. Пол-лица стянуто свежими и старыми шрамами, один глаз мутный, второй — колючий, злой, будто видит всё насквозь. На голове — капюшон, который делал его похожим на актёра из дешёвой пьесы про борьбу добра с бюрократией. В руке — трость с набалдашником в виде черепа, отполированная до зеркального блеска. Даже шаг у него был какой-то театрально-надломленный, с упрямством человека, который не верит ни в смерть, ни в инструкции по ТБ.

Только вокруг всё было слишком тихо — будто в этом месте любое появление людей сразу становилось частью спектакля, где роли расписаны задолго до выхода на сцену.

— Ах ты ж, мать божья, — выдохнул Егор, отодвигаясь по бетону, как краб, — скажите честно, вы из отдела кадров?

Старик шагнул ближе — шаг резкий, трость с лязгом отлетела в сторону, будто её терпение тоже закончилось. Он нагнулся, запахнув тень капюшоном, и вцепился в ворот Егора железной хваткой, как будто именно сейчас начнёт собирать улики для прокурорской проверки.

— Прототип! Где он?! — шипел старик, сжав пальцы до боли.

— Что?! Какой прототип?! — Егор пытался перевести дыхание, глаза метались по полу в поисках хоть какого-то спасения.

— Не прикидывайся! Прототип-7! Цилиндр! Где?!

Егор несколько раз моргнул, мозг отчаянно пытался сложить недостающие куски в картинку.

— А-а-а, цилиндр... Ну... Он тут где-то. Возможно, подо мной. Или внутри меня. Я уже не уверен, если честно.

— Быстрее! — рявкнул старик, встряхивая Егора так, что позвонки трещали, а в глазах прыгали звёзды.

— Слушайте, я недавно из вентиляции вылез, — пробурчал Егор, выдирая ворот из лапы старика, — у меня позвоночник до сих пор обсуждает, стоит ли жить дальше! Не ори так!

Лев, а кто ж ещё это мог быть, рыкнул, мелькнул в темноте и, пригнувшись, выдернул цилиндр из-под кирпича. Металл коротко, почти злобно блеснул в красноватом свете лампы, будто сам был не прочь напугать кого-нибудь в этот вечер.

Глаза старика загорелись — по-настоящему, ярко, с той самой детской жадностью, когда вдруг под подушкой обнаруживается редкий кусочек сахара в эпоху карточек. Он даже дышать стал иначе, как человек, который всю жизнь копал огород ради золотой монеты, и наконец нашёл.

— Есть... — выдохнул он с придыханием. — Детонатор...

— Простите, кто? — переспросил Егор, не понимая, это радость или паника.

— Сердце генератора! — старик сжал цилиндр в руке так, что пальцы побелели.

— Так, секундочку, — попытался взять ситуацию в руки Егор, поднимая дрожащую, как антенна в грозу, руку. — Детонатор, генератор — это всё замечательно, но я всё-таки психиатр, а не электрик. Может, объясните, куда я вообще попал?

— В могилу, если не заткнёшься, — процедил старик, и тут же от него повеяло такой древней усталостью, что казалось — сейчас он рассыплется в пыль, если его не перебить.

— Ну, отлично, — пробормотал Егор, с кривой усмешкой, — впервые знакомлюсь с человеком, у которого чувство юмора синхронизировано с угрозой смерти.

Лев резко наклонился, так близко, что Егор ощутил на коже жар дыхания и запах масла, крови, ещё чего-то машинного, почти нечеловеческого. Лицо Льва — напряжённое, полосы усталости и гнева на скулах, глаза горят сквозь тени.

— Ты не понимаешь, доктор. Этот цилиндр — не просто металл. Это петля времени.

— Петля времени... — протянул Егор, чувствуя, как внутри снова щёлкает какая-то неведомая пружина. — Прекрасно. Я и без того чувствую себя в повторе дурного сна.

— Замолчи и слушай, — перебил Лев, голос стал резким, сухим, словно кто-то стягивал гайки на его висках.

— А я что делаю, по-вашему? Наслаждаюсь звуком вашего баритона? — отозвался Егор, не скрывая усталости и злой иронии.

Лев стиснул зубы, ткнул пальцем в цилиндр, будто хотел вбить смысл прямо в череп.

— Это нужно вернуть в ядро генератора. Иначе всё рухнет.

— “Всё” — это конкретно что? — Егор чувствовал, как внутри у него набухает тихая истерика.

— Реальность, доктор.

— А, ну если только она... То ладно. А то я уж подумал, речь идёт о чём-то важном.

Старик сузил глаза, а по лицу побежали морщины, как трещины по старому бетону, когда его давят изнутри. Всё вокруг затихло, только в глубине где-то булькал и шипел генератор — будто сам готовился сойти с ума.

— Ты из другого времени, верно? — спросил Лев, прищурившись так, что глаза почти исчезли за складками век.

Егор нахмурился, рефлекторно втянул голову в плечи, почувствовал, как по спине пополз ледяной мураш.

— С чего вы взяли?

— Глаза у тебя не советские, — проговорил Лев с сухой ухмылкой. — Слишком удивлённые. И ботинки — с подошвой, которую я видел только в американских журналах.

— Ну... скажем так, командировка слегка затянулась, — пробормотал Егор, дёргая рукав, будто от этого можно было хоть что-то исправить.

— Сколько лет вперёд?

— Девяносто, если не считать нервных клеток, — ухмыльнулся Егор, чувствуя, как губы сами складываются в кривую улыбку.

— Отлично, — буркнул Лев, почти себе под нос. — Значит, всё идёт по циклу.

— По какому ещё циклу? — нервно переспросил Егор, не зная — смеяться или бежать.

— Молчать! — Лев поднял ладонь, резко, с той стариковской резкостью, которой боятся даже бывалые санитары. — Они близко.

В глубине коридора что-то глухо ударилось о металл, послышались шаги — тяжёлые, размеренные, будто время само вышло на обход.

Из вентиляции донёсся гул, топот, чей-то злобный, надтреснутый крик:

— Проверить все ходы!

Егор замер, прислушался, потом шёпотом, не отрывая взгляда от Льва:

— Это... те самые?

— Рудаков и его люди, — сказал Лев, по-прежнему спокойно, даже лениво, как будто речь шла не о карательном отряде, а о соседях по коммуналке, которые любят устраивать перепись жильцов по ночам. — Любят внезапно врываться. У них это профессиональное.

— А Сергей? — выдохнул Егор. — Где он? Он ведь...

Лев молча полез в карман, вытащил сложенный пополам, измятый клочок бумаги. Без лишних слов протянул Егору.

Тот развернул, пытаясь не порвать влажный уголок. На листке — размазанная надпись, чернила впитались в клеточки, местами расплылись:

«Доктор с артефактом в третьем уровне. С.».

Егор уставился на бумагу, чувствуя, как где-то внутри у него щёлкнуло — не так, как хлопают двери, а как захлопывается капкан. Всё встало на свои места, и одновременно стало ещё тревожней.

— С... это... — начал Егор, но голос его почти потерялся в гуле шагов и собственных мыслей.

— Сергей, — спокойно подтвердил Лев, будто называл просто ещё одну статью в уголовном кодексе. — Предатель.

— Нет... Он... он спас меня! — Егор попытался ухватиться за хоть что-то твёрдое, за последний живой нерв.

— А заодно привёл тебя прямо к ним. Классика, — Лев даже не моргнул, произнёс это с той усталой ясностью, с какой говорят про погоду в ноябре.

Егор моргнул, не понимая — Лев сейчас издевается или действительно говорит всерьёз. Всё звучало слишком прямолинейно, чтобы быть правдой, и слишком правдиво, чтобы быть шуткой.

— Простите, но по-моему, у вас паранойя, — сдавленно сказал он, чуть отступая назад.

— У меня — опыт, доктор. А у тебя пока что только кровь на лице и вопросы, — Лев склонил голову, глаза сузились, губы дрогнули в улыбке, где не было ни тени юмора.

— Ну, прекрасно, — пробормотал Егор, — значит, я сбежал из Лубянки, ползал по вентиляции, чуть не сгорел заживо, чтобы попасть в кружок конспирологов с клубной картой.

Лев приблизился вплотную, так что между их лицами осталась тонкая полоска воздуха, насыщенная чужой болью, старыми секретами и напряжением, от которого хотелось если не выть, то хотя бы забиться в угол и больше не отвечать на вопросы.

— Не шути. Мы должны заманить Рудакова в Чёрную комнату, — Лев говорил тихо, но жёстко, и взгляд его стал каким-то ещё более тяжёлым.

— В чёрную... куда? — переспросил Егор, на автомате вытирая кровь с губ.

— Там стоит генератор. Мы запустим его, и... — Лев замолчал, будто выбирая формулировку, а на самом деле просто давая Егору ещё секунду на панику.

— И что? — голос дрогнул, как сталь перед ударами молота.

— Или закроем разлом. Или взорвём пол-Москвы.

— Великолепный план! Просто мечта суицидального инженера! — Егор усмехнулся нервно, чувствуя, как весь ужас ситуации ложится на плечи неприятным, холодным грузом.

Лев поднял цилиндр, и в тусклом свете его рука дрожала, хотя голос остался твёрдым. Металл цилиндра коротко блеснул, отражая оба лица — усталое, закопчённое лицо Егора и острое, выжженное опытом лицо Льва, у которого, похоже, давно уже нет ничего, кроме этой одной цели.

Вдалеке по бетону опять прокатился топот — Рудаков шёл быстро, не останавливаясь.

— Это последний шанс, доктор. Ты должен помочь мне, — Лев смотрел так, будто выбора и не предполагалось.

— Я? Почему я? — Егор ошарашенно развёл руками, в голосе было больше усталости, чем страха.

— Потому что только ты видел, как он работает.

— Я не видел! Я смотрел, как он мигает! Это всё моё участие! — почти закричал Егор, надеясь, что абсурд наконец отпустит.

— Этого достаточно.

— Да чтоб вас всех... — выдохнул Егор, обессиленно потирая лицо. — Хорошо, но если Москва взлетит — вы объясняете это лично Сталину, я в такие разговоры не ввязываюсь.

Лев вдруг усмехнулся, по-своему, по-стариковски — с какой-то горькой иронией, будто жизнь уже дала все свои уроки.

— Сталин сам приказал построить это. Так что, возможно, он взлетит первым.

В этот момент даже генератор за спиной замолк — будто задумался, стоит ли ему поддерживать такую шутку.

Егор заморгал, глядя на Льва, будто надеясь, что сейчас кто-нибудь скажет: «Съёмка окончена, можно выдохнуть».

— Я надеюсь, вы шутите.

— Никогда не шучу про взрывы, — отрезал Лев с такой уверенностью, что даже стены будто бы подобрались, вжались в бетон.

— Замечательно. А я думал, хуже, чем тридцать девятый год, уже не будет.

Снаружи снова раздался крик, хриплый, злой:

— Нашёл след! Тут кровь!

Егор дёрнулся, вскрикнул, инстинктивно прижав руку к боку.

— Чёрт!

— Тише, — прошипел Лев. — Они уже идут.

— Что делать? — дыхание у Егора сбилось, пульс пошёл вскачь.

— Молиться. Или работать. Выбирай.

— Я выберу третье — паниковать.

Лев без лишних слов потянул его к стене, где под рваными, мелом выведенными формулами угадывался люк — старый, с ржавыми петлями, словно специально спрятанный для таких случаев.

— Вставай, доктор. У нас пять минут.

— Пять минут на что?

— На спасение мира. Или хотя бы на то, чтобы уйти красиво.

Егор вытер кровь с лица тыльной стороной ладони, чуть не выронив цилиндр, и пробормотал:

— Знаете, я теперь понимаю, почему ваши учёные так быстро сходят с ума. Тут без этого просто не выжить.

Лев посмотрел на него с каким-то странным одобрением, уголки губ дрогнули, а в глазах полыхнул полумрак и надежда вперемешку с фатализмом.

— Вот и привыкай, доктор. Добро пожаловать в науку тридцать девятого года. Тут истерика — форма прогресса.