Егор очнулся от собственного стона — глухого, низкого, такого, что сам себе не поверил бы: не он, а что-то дикое, вырванное из глубины. В висках гудело, будто кто-то вбил туда железную рельсу и теперь время от времени безжалостно бил по ней кувалдой. Всё тело откликалось на этот ритм — глухо, болезненно, с протяжной вибрацией.

Воздух был тяжёлый, будто его забыли проветрить лет тридцать, а потом сверху ещё пролили порох и раздавили сырой тряпкой. Сразу стало и жарко, и холодно — простыня липкого пота на спине, озноб в затылке. Пахло железом, порохом, плесенью — так, что хотелось выкашлять лёгкие и вдохнуть хоть что-то нормальное, живое.

Он медленно, осторожно перевернулся на бок — бетон под лопаткой хрустнул, будто и он давно не терпел такого соседства. Левая рука, затёкшая, немая, как чужая, волочилась за телом, не слушалась, висела тяжёлой плетью. Правая же — судорожно, до боли — сжимала цилиндр, и тот отчётливо пульсировал в ладони, как сердце бешеного зверя: тук-тук, тук-тук, быстро, горячо, будто внутри него кто-то сдерживал собственную бурю.

— Лев... — прохрипел он, едва шевеля губами. — Где ты...

В ответ — только тяжёлый, равномерный гул генератора, вибрация, отдающаяся в каждом ребре, и где-то на границе слуха — далекий, неумолимый топот. Не шаги — настоящая облава, которая растёт, нарастает, ползёт всё ближе.

«Так, — мелькнула мысль, — Небесный, ты психиатр. Анализируй. Состояние: кровопотеря, дезориентация, галлюцинации, перспектива расстрела. Диагноз: обычная советская ночь».

Он попробовал подняться — тяжело, неуклюже, будто тело стало из чужих, расшатанных запчастей. Ноги подкосились, ушли куда-то вбок, лоб со всего маху врезался в бетон. Боль взорвалась белой вспышкой, прошлась электричеством по глазам и сразу стала пульсировать — ровно, по всем правилам инструкции.

— Лев! — теперь громче, с хрипотцой, с этой безнадёжной злостью, что приходит, когда даже ругаться уже не помогает. — Отзовись, чёрт тебя...

Из темноты донёсся голос — слабый, будто кто-то говорил через трубу, и слова доносились из другого конца станции:

— Доктор... быстрее...

— Лев?! — Егор попытался развернуться, но темнота была вязкая, гулкая, будто кричал не ему, а куда-то мимо.

— Быстрее...

— Я стараюсь, — прохрипел Егор, цепляясь за бетон локтями, вытягивая себя вперёд сантиметр за сантиметром, — только у меня левое полтела временно уволилось.

Цилиндр жёг ладонь, будто он действительно не из металла, а из чистого огня, собранного в банку. Кожа шипела, и этот шипящий звук смешивался с его собственным дыханием.

— Прекрасно, — прошипел он сквозь зубы, — прямо как грелка для идиотов. Спасибо, физика, без тебя бы не справился.

Топот приближался — тяжёлый, требовательный, с эхом, которое било по ушам, стучало в груди и заставляло пальцы судорожно вцепиться в всё, что только можно.

— Он здесь! — рявкнул чей-то голос сзади, с той особой хрипотцой, что бывает у людей, привыкших кричать при обысках. — Живым брать!

Егор выругался, сорвался на привычные проклятия, перекатился на живот и начал ползти вперёд — тяжело, с надрывом, будто преодолевал километровый заплыв через болото. Локти скользили по смеси крови, вонючей, густой, которая цеплялась к коже, к рукавам, а пыль и бетон прилипали к ранам, вызывая тошнотворное жжение.

— Лев, ты где там, в аду?! — сипло бросил он, даже не надеясь на ответ, только чтобы не было совсем тихо.

— В вентиляции, — донёсся из трубы голос, глухой, с металлическим оттенком. — Шевелись, доктор!

— Шевелюсь! Только, может, ты объяснишь, почему я, человек из двадцать пятого года, сейчас в тридцать девятом, ползу по советской вентиляции, с куском пылающего металла, под звуки сапог?!

— Потом!

— Ага, конечно, «потом»! Я же не спешу умирать, я свободен сегодня вечером!

Сзади снова бахнул выстрел — громко, с таким эхом, что уши заложило. Что-то горячее просвистело в сантиметре от головы, ударилось о бетон, выбило кусок штукатурки. Егор взвыл, больше не от страха, а от бессильной злости: казалось, весь мир сошёл с ума, и никто не торопится объяснить, как здесь принято выживать.

— Попали? — донёсся голос Льва из темноты.

— Нет, но ухо теперь точно коммунист! — процедил Егор, задыхаясь от злости, боли и абсурдности происходящего.

Он дополз до щели в стене — ржавая, узкая, вонючая, с зелёной плесенью, которая светилась зловеще, будто сама знала, что тут уже не до чистоты. Изнутри тянуло сыростью, ржавым железом и страхом.

— Это что, вентиляция? — прохрипел он, хватая ртом затхлый воздух. — Да туда только кошка влезет!

— Влезешь! — жёстко бросил Лев.

— Я не кошка!

— Сегодня будешь!

— Отлично! Доктор Небесный, специалист по лечению неврозов и кошачьим переломам!

Он, не давая себе времени на раздумья, сунул правую руку внутрь — металл, холодный и острый, впился в кожу, обжёг, но выбора уже не было. Подтянулся, протиснулся плечом, чувствуя, как плесень липнет к рубашке, а ржавчина режет бок. Стиснул зубы, рванулся изо всех сил — с рёвом содрал кожу до крови, но пролез. Внутри было темно, сыро и тесно, но уже не до сантиментов: за спиной бешено несло топот и приказы, как красная волна.

— А-а-а! — простонал Егор, когда очередной ржавый выступ впился в бок.

— Давай, давай! — голос Льва звучал уже где-то рядом, в этой же трубе, чуть глуше, но значительно ближе. — Ещё немного!

— Немного?! У меня уже полтела в другой эпохе! — с трудом выдавил Егор, отчаянно подтягиваясь, хотя казалось, что если он потянется ещё хоть раз, то половина его точно останется в тридцать девятом навсегда.

— Тише! — коротко бросил Лев.

— Какое «тише»?! Они же стреляют! — всхлипнул Егор.

В этот момент сзади с сухим грохотом пуля врезалась в бетон, осколки посыпались на спину, горячие, будто ошпарили кожу. Пыль, плесень, песок — всё смешалось в горле, кололо в носу.

— Он здесь! — кто-то закричал в тоннеле, и по тону было ясно: сейчас стрелять будут не жалея.

— Замолчи, чёрт! — рявкнул Лев так, что дрогнула сама вентиляция.

Егор, тяжело дыша, с трудом рвал воздух ртом. Вентиляция была тесная, липкая, с гнилым запахом и привкусом какой-то древней, забытой смерти, которая затаилась здесь с тех пор, как первый рабочий провёл этот рукав сквозь бетон.

— Лев, я застрял! — отчаянно зашипел Егор, пытаясь извернуться в металлическом гробу.

— Не может быть! — голос Льва стал резче, в нём мелькнуло то ли недоверие, то ли страх.

— Может! Я вообще во всём талантливый! — попытался съязвить Егор, но дыхания едва хватало.

— Отпусти цилиндр!

— Нет!

— Доктор, брось его к чёрту, он тебя убьёт!

— А если без него всё рухнет?!

— Оно и так рухнет, если ты не пролезешь!

— Я не брошу! Я уже половину пальцев из-за него потерял, теперь пусть он теряет совесть!

— Доктор!

— Что?!

— Они прямо за тобой! — в голосе Льва мелькнула настоящая паника, впервые за всё время.

Позади, сквозь удушливую тьму вентиляции, уже ползли чужие голоса, сапоги, дыхание — и тени казались в этот момент длиннее, чем сама труба.

Луч фонаря вырвался из темноты и с хрустом ударил Егора прямо в лицо — белое пятно, резкое, ослепляющее, будто ему в глаза зашвырнули раскалённый гвоздь.

— Стоять! — проревел Рудаков так, что вентиляция задрожала.

— Серьёзно?! — заорал Егор в ответ, вцепившись в цилиндр. — Вы хоть раз видели, чтобы кто-то в такой момент встал?!

Он рванулся, вложив в движение всё, что накопил за последние минуты страха и злости. Металл заскрежетал под рёбрами, ребро хрустнуло по краю шахты. Его втянуло внутрь, как пробку — с рывком, с острой, безразличной болью. Он грохнулся на ледяной металл трубы, выдохнув так, будто выплюнул остатки лёгких.

— Есть! — захрипел он, еле отдышавшись. — Я кошка. Проклятая кошка.

— Ползи! — крикнул Лев, голос эхом разошёлся по трубе.

— А ты попробуй! Тут потолок ниже, чем у логики в этом месте!

— Быстрее!

— Я стараюсь, только, может, вы мне объясните, куда мы, собственно, ползём?

— К выходу!

— К какому? Здесь всё — вход в могилу!

— Тихо! — рявкнул Лев.

Снаружи раздался грохот — кто-то что-то уронил или разбил прикладом. За ним — яростный вопль, полный злости и хриплого бессилия:

— Рудаков, он в шахте!

Пули, как злые осы, забарабанили по стене, одна зашипела по металлу рядом с его щекой, высекая брызги искр — горячо, резко, с запахом палёного железа. Егор сжался в трубе, как уж на сковородке, прижав к себе цилиндр, будто тот мог защитить от всего на свете.

— Лев! — выкрикнул он в грохоте и треске.

— Я здесь, держись! — отозвался Лев, совсем рядом, но как будто с другого конца мира.

— Я держусь, но если ещё одна пуля — я буду держаться уже на молекулярном уровне!

Он полз, задыхаясь, с трудом сглатывая пыль и ржавчину, чихнул, стукнулся лбом о трубу — боль мгновенно пошла звездочками в глазах.

— Прекрасно, — буркнул он, утирая лоб. — Теперь у меня и сотрясение, и аллергия, и философский кризис.

Лев не дал ему задержаться — ухватил за воротник и мощно рванул внутрь, утаскивая на следующую ступень советского ада.

— Есть! — зашипел Лев, а Егор только выдохнул:

— Я это не переживу. Честное слово, проще было бы записаться в добровольцы на Луну.

— Молчи, доктор. Они услышат.

— Ага, конечно. После всего этого концерта. Осталось только оркестр НКВД добавить.

Лев резко обернулся, в тусклом свете вентиляционной шахты глаза его блеснули сталью.

— Доктор, — тихо, но с нажимом, — ты жив?

— Относительно. Где-то между “ещё дышу” и “надоело”.

— Тогда слушай внимательно, — Лев медленно выдохнул. — Сейчас будет хуже.

Егор закатил глаза, чувствуя, что в запасе у судьбы, похоже, действительно ещё немало сюрпризов.

— А я-то думал, это уже нижний предел советской медицины, — пробормотал Егор, но голос звучал не столько язвительно, сколько устало, почти примирённо.

Он крепче сжал цилиндр, чувствуя, как тот снова начинает разогреваться в ладони, словно внутри кто-то заводит мотор. Пульсация становилась всё отчётливее — живой, тревожной, будто сам предмет подгонял их вперёд.

— Лев... а это ведь, кажется, опять включается.

— Да, доктор. И если мы не уйдём сейчас — включится всё.

— Что значит “всё”?

— Всё, что ты успел натворить.

Егор тяжело выдохнул, вдохнул ещё немного этой тухлой, гнилой вентиляционной пыли, глянул в темноту трубы — туда, где впереди притаилась неизвестность.

— Ну хоть что-то стабильно, — пробормотал он, утирая пот. — В любом веке я — катастрофа.

В ответ — только дрожь трубы, далёкий стук сапог и мягкое, упрямое биение цилиндра, обещающее неприятности на всех уровнях бытия.