Комната, что досталась Егору, была, честно говоря, крошечной — даже на комнату не тянула, скорее напоминала остаток кладовой, которую из жалости отделили тонкой перегородкой. Пол — тёмный, рассохшийся, скрипел при каждом шаге так, будто хотел подать жалобу на жильца. В углах поселились пучки паутины, а под потолком темнело жёлтое пятно сырости, и с каждым днём оно, кажется, расширяло свои границы.

Пахло тут богато: плесень, керосин и ещё какая-то удушливая смесь, вроде бы гнилое дерево, но если принюхаться, то угадывалось нечто ещё, что-то резкое и совершенно неофициальное — запах, который въедался в слизистую и не собирался уходить.

Егор аккуратно затворил дверь, прислонился к ней спиной, стараясь не дышать слишком глубоко — экспериментировать с местной атмосферой не входило в планы. Снизу, из-под щели, пробирался ледяной сквозняк, а по ободранным обоям с желтоватыми полосами будто прокрадывался слабый ток. Дом жил своей жизнью: потрескивал, шевелился, иногда вздыхал в темноте, будто обсуждал всё происходящее со стенами наедине.

— Прекрасно, — сказал он тихо. — Комфорт, тишина, никаких соседей… кроме тараканов и, возможно, агентов.

Кровать пристроилась у самой стены — железная, с облупленными белыми перекладинами и пружинами, которые начинали скрипеть при любом движении, даже если просто думать о повороте. Матрас на ней был тонкий, в некоторых местах продавленный до дыр, набивка сбилась в комки, давая понять: здесь сменилось не одно поколение жильцов и каждое добавляло свою вмятину в общую историю.

Чуть поодаль стоял стол — старый, шаткий, ножки у него разъехались в стороны так, что порой казалось, будто стол вот-вот пустится в пляс. Чтобы он не опрокинулся, приходилось ловко ловить баланс. Лампа на столе была потёртая, со следами жизни в виде царапин на стеклянном абажуре, светила она скупо, оставляя на столешнице только жёлтое пятно.

Егор провёл пальцем по поверхности — толстый слой пыли не стал стесняться, тут же облепил кожу и оставил на память аккуратную серую полосу.

«Так, — подумал он. — Диагноз помещению — хронический мрак, симптоматика — паранойя. Подозреваю, что лечить тут придётся меня».

Он сунул руку во внутренний карман — и на месте застыл. USB-лампа опять оказалась у него. Только что, буквально несколько минут назад, он видел её на столе у Ежова и мог бы поклясться, что не ошибся. Ещё недавно лампа лежала у него, потом пропала, теперь вот снова вернулась — будто сама выбирает, где ей удобнее находиться.

Егор завернул лампу в носовой платок, спрятал под матрас. Сердце колотилось чаще обычного — то, что происходило, переставало быть просто странным, оно выходило за пределы возможного, как если бы привычные правила вдруг отменили.

— Только без фокусов, ладно? — сказал он в полголоса. — Хватит меня перемещать. Я и так уже, кажется, в глубинах ада с советской пропиской.

Кровать скрипнула, будто подтверждая каждое его движение — пружины откликались без промедления.

Егор сел на край, локти упёр в колени. Где-то в углу мерно капала вода, каждый капель отдавался эхом, словно помещение решило заняться музыкальным сопровождением. Комната была такой тесной, что стоило протянуть руку — и уже достанешь до холодной стены напротив. Всё выглядело как обычно, если бы не одна странность: на той стене, в тусклом свете, чётко проступал чей-то силуэт.

Это было не просто тень и не случайный блик — именно отражение. Размытое, серое, но с очевидно человеческими очертаниями. Контуры смазаны, черты не разобрать, но сомнений не оставалось: кто-то там есть.

Егор застыл. Сердце забилось чаще, дыхание стало неглубоким. Комната вдруг показалась ещё меньше, стены придвинулись вплотную, и от этого было совсем неуютно.

— Ну конечно, — пробормотал он. — Без зеркала, но с отражением. Отличный бонус к жилью.

Он подошёл ближе. Дотронулся до стены — холодная, шершавая штукатурка. Никакого стекла. Но отражение не исчезло.

«Прекрасно. Теперь у нас визуальные галлюцинации. Осталось дождаться слуховых — и я официально пациент собственной практики».

Он снова сел на кровать, не сводя глаз со стены. Несколько минут просто сидел, наблюдая, как отражение копирует каждое его движение — но с еле заметной задержкой. Полсекунды, не больше, но этого хватало, чтобы мороз по коже пробежал.

И вдруг в комнате раздался голос. Не громкий, глухой, будто доносится из глубины черепа:

— Никогда не трогай лампу, если она светится без причины.

Егор вскочил.

— Кто здесь?

Ответа не было, только лампа на столе дрогнула.

«Нет, погодите. Это ведь... отец?».

Он не слышал этот голос двадцать лет. Резкий, с лёгкой хрипотцой. В детстве он всегда предупреждал: «Не суй руки туда, где непонятно, откуда свет».

— Отлично, — прошептал Егор. — Значит, теперь у меня аудиопомощник из детства. Осталось вызвать маму с компотом, и можно открывать приёмную.

Он прошёлся по комнате, не поленился заглянуть в каждый угол, даже туда, где, казалось, ничего интересного быть не может. Под кроватью что-то скрипнуло — не то половица, не то пружина, в этих делах разберётся только опытный сантехник. Егор нащупал расшатанную доску в полу, осторожно приподнял её, стараясь не шуметь.

В небольшой нише, среди слоя пыли и обрывков старых газет, мирно лежала тетрадь. Обложка — красная, изрядно потрёпанная временем и невзгодами, по краям следы обугливания, будто когда-то пытались сжечь, но передумали или не хватило терпения.

Он открыл первую страницу. Перед ним — мелкий, неровный почерк. Линии пляшут, буквы съезжают вбок; ясно, человек писал торопливо или на нервах, как это часто бывает с документами, которым не суждено попасть в архив.

«Эксперимент №4. Световые узлы проявляют реакцию на биополе. Лампа типа “Хронос-3” включается без питания. Протокол запрещён к копированию».

Егор пролистнул дальше.

«Объект помещён в “Чёрную комнату”. Время искажено. Наблюдается смещение звука и отражения».

Он оторвался от чтения. Слово «отражения» будто прокатилось в голове, зазвенело и отдалось эхом, как если бы его кто-то произнёс вслух в тесной комнате.

Егор поднял глаза на стену. Там, где совсем недавно было лишь смазанное пятно, теперь отчётливо вырисовывался силуэт человека. Рост, профиль — всё до боли знакомо, только вот глаза были слишком тёмные, без малейшего блика, настоящие провалы.

Он инстинктивно сделал шаг назад. Пол под ногами тихо скрипнул, но фигура осталась на месте — словно её появление здесь было делом совершенно обычным.

— Прекрасно, — выдохнул он. — Теперь ещё и я в тетрадке.

Он резко захлопнул тетрадь, сунул её обратно под половицу и аккуратно положил доску на место.

Сел на край кровати, сжал виски руками. Пульс бился в ушах, мысли путались. Комната снова сжалась до тесного коробка, а за стеной что-то по-прежнему шевелилось в отражении.

«Ладно. Итак, факты: я в 1938 году, живу у главы НКВД, в комнате с галлюцинациями и отражением без зеркала. Всё логично. Рациональная реальность, как всегда».

Он глянул на матрас, где пряталась лампа.

— Если ты, тварь, опять загоришься без розетки, — тихо сказал он, — я тебя выкину из окна.

Ответом раздался лёгкий металлический щелчок — короткий, словно в механизме что-то на секунду дало сбой.

Свет керосиновой лампы дрогнул, почти погас, потом с трудом вспыхнул снова. На потрёпанной стене появилось знакомое отражение — только теперь оно неожиданно улыбалось. Эта улыбка была чужой, неестественной, слишком широкой, словно кто-то долго тренировался изображать радость по учебнику, но всё равно не освоил технику.

Егор застыл, сжал край стола так, что побелели костяшки, не сводя глаз с отражения, которое теперь будто дразнило его, выглядывая из-под облупившейся известки. Улыбка становилась всё шире и шире, не исчезала — и в ней не было ничего от него самого. Он резко отступил, запнулся о край кровати и, почти не глядя, шагнул к окну, дёрнул штору.

В лицо ворвался ледяной уличный воздух. Внизу улица Горького выглядела незнакомо — будто её размыли водой по стеклу. Фонари мерцали, расплываясь мутными пятнами на тротуарах, их свет стекал по стенам домов, как жидкие, медленные тени. Люди двигались медленно, как в замедленной съёмке, с опущенными головами; тени их плелись сзади, будто не хотели догонять, отделяясь от ног на добрых пару шагов.

— Так, Егор, спокойно, — прошептал он. — Это просто… усталость. Переутомление, гипоксия, временной стресс.

Он вгляделся внимательнее.

На самом углу, прямо под фонарём, стоял человек — высокий, сутулый, в длинном, изрядно потрёпанном пальто. На голове ни шляпы, ни кепки, волосы тёмные, словно слиплись от сырости. Лица почти не различить, лишь размытая тень, которую фонарь никак не мог высветить до конца. Но по лёгкому наклону головы было ясно: этот человек смотрит прямо на него, не отвлекаясь ни на что вокруг.

Сквозь мутное стекло Егор видел, как незнакомец еле заметно шевелится — будто ждёт чего-то или кого-то, не сводя глаз с окна второго этажа.

— Нет, ну конечно, — сказал Егор тихо. — Даже шпиону лень маскироваться. Прямо под окнами наркома.

Он отступил на шаг, но взгляд не отпускал. Прохожий не двигался. Остальные — растворялись, как дым. Тени исчезали. Один этот оставался.

«Это уже не наблюдение, — подумал Егор. — Это эксперимент».

Он отдёрнул штору, закрыл окно, подошёл к столу. Тетрадь лежала раскрытая — красная, как тревожная кнопка.

— Ладно, посмотрим, кто там у нас дальше, — пробормотал он.

Он пролистал страницы. На одной из последних, торопливо, было выведено:

«Если ты читаешь это, значит, они открыли проход. Не смотри в окно».

Егор застыл.

— Поздно, — сказал он. — Уже посмотрел.

Стук за дверью заставил его вздрогнуть. Сначала — короткий, будто пробный, как если бы кто-то хотел удостовериться, что тут вообще кто-то есть. Второй — уже настойчивее, но всё так же глухой, словно за дверью осторожно тронули ручку, но не решились повернуть.

Егор поднял взгляд на дверь. Несколько секунд стояла тишина, такая плотная, что слышно было даже, как скрипят половицы за перегородкой — кто-то определённо стоял там, по ту сторону. Он затаил дыхание, ощущая, как холод медленно подбирается вверх по ногам от самой двери, заставляя внутренне съёжиться и ждать следующего движения.

— Кто там? — крикнул он.

Тишина.

Егор сделал шаг, потом ещё, осторожно, чтобы не скрипнули доски. Воздух у двери был холоднее, будто оттуда тянуло подвалом. Он наклонился, прижал ухо к шершавому дереву.

Сначала ничего. А потом — едва различимое дыхание. Медленное, ровное, как у спящего. Но чем дольше он слушал, тем отчётливее понимал — это не сон. Кто-то стоял прямо за дверью, не двигаясь, и дышал в такт его собственному сердцу.

— Слушайте, — сказал он громко, — если вы из охраны, я занят. Я врач, я работаю.

Ответа не последовало.

Егор медленно отстранился от двери, глянул в сторону окна — туда, где всё ещё сочился мутный свет. Подошёл ближе, приподнял край шторы.

Прохожий стоял на том же месте. Тот же силуэт, та же неподвижность. Но теперь фонарь мигнул, и на миг осветил лицо. Егор увидел глаза — чёрные, гладкие, без зрачков, как мокрый камень после дождя. Они отражали свет, но не жизнь. И эти глаза, без всякого сомнения, смотрели прямо на него.

— Отлично, — выдохнул он. — Теперь у нас наблюдатель. Инспектор по реальности.

Он шагнул ближе к окну, чуть приподнял штору.

— Эй! — крикнул. — Что вам нужно?

Фигура не пошевелилась. Только фонарь над ней неожиданно дрогнул, словно кто-то с досадой дёрнул за верёвку, которой на самом деле не было. Сначала короткая вспышка, затем вторая — тоже белёса и неприятна для глаз, как неудачная электрическая шутка. На третьей вспышке свет вдруг сдался и исчез, предоставив улице редкую возможность проявить себя во всей её унылой темноте.

В этот момент улица дружно провалилась в тёмную паузу, лишившись не только звука, но и всякой активности, как в провинциальном театре во время антракта. Егор остался стоять перед чёрным стеклом; на его поверхности упрямо держалось только его собственное лицо — бледное, неопределённое, с размытыми чертами, будто случайный мазок неопытного реставратора.

Он замер, не решаясь вдохнуть. Сердце билось с ленцой, и казалось, что оно теперь занимается этим где-то по соседству, а не у него внутри. Темнота за окном на миг пошевелилась — будто невидимая рука вспомнила о своём долге и провела по ней, проверяя на пыль. И вдруг снова вспыхнул свет, но фонарь почему-то оказался уже не на углу, а аккуратно устроился прямо напротив окна Егора. Металлический корпус фонаря блестел мокро, как новенький самовар после первого кипячения. Под фонарём зияла пустота: ни человеческой фигуры, ни даже её тени. Узкий круг света обрывался прямо в плотной, неприступной темноте.

— Да чтоб тебя... — прошептал он.

Егор с неожиданной прытью бросился к столу, хлопнул тетрадью — страницы издали такой звук, будто в комнате вдруг наступила ранняя зима и всё вокруг прихватило утренним морозцем. Он ловко засунул тетрадь под матрас, туда же, где уже давно обреталась лампа. Почти сразу почувствовал, как матрас под пальцами чуть подрагивает — впрочем, скорее всего, от нервов, чем от электричества, хотя всякое бывало.

За дверью вновь послышались шаги. Гулкие, размеренные, с тем самым тяжёлым достоинством, каким ходят только особо уверенные в себе маятники. Каждый удар отдавался где-то между штукатуркой и рёбрами, от чего Егор мысленно отметил — акустика помещения идеальна для паранойи. Кто-то двигался медленно, неторопливо, оставляя между шагами такие паузы, будто проверял: не эхо ли ему отвечает.

— Не трогай лампу, если она светится без причины, — снова прозвучал голос отца, тихо, будто изнутри головы.

— Да я и не собирался, — ответил Егор вслух. — Мне хватило одной командировки сквозь время.

Половица жалобно скрипнула под ногой — тихо, но в этой тишине звук прозвучал как выстрел. Стена напротив дрогнула, и отражение, ещё мгновение назад стоявшее рядом с ним, растворилось, будто его и не было.

Егор медленно подошёл к двери. Воздух стал плотнее, тяжелее, в ноздри ударил запах сырости и металла. Он протянул руку, коснулся холодной ручки — и в тот же миг шаги за дверью оборвались. Тишина вернулась, вязкая, звенящая.

— Кто там?

Тишина.

Он стоял, не двигаясь, прислушиваясь к пустоте за дверью. Несколько секунд — ничего. Ни дыхания, ни скрипа. Только собственное сердце билось в висках, будто в тишине стало слишком громким.

Он медленно отступил, стараясь не смотреть на стену, где недавно было отражение. Подошёл к окну, приподнял край шторы и выглянул наружу.

Улица выглядела обыкновенно. Фонари снова горели — тот самый тёплый, тусклый свет, дрожащий на ветру. Люди шли, кто-то нёс сумку, кто-то просто стоял у витрины. Всё вроде бы вернулось. Только одно было не так — ни один из них не отбрасывал тени. Свет падал на них, но не оставлял следа.

Егор смотрел, пока не стало не по себе, потом медленно закрыл штору, будто отрезая себя от того, что осталось за стеклом.

— Всё. Спокойно. Спать, — сказал он. — Завтра я проснусь, и окажется, что это всего лишь массовый психоз на фоне исторической реконструкции.

Он лёг на кровать, медленно, будто опасаясь, что матрас зашевелится. Под спиной пружины скрипнули, воздух пахнул пылью и керосином. Он вытянул ноги, руки оставил поверх одеяла, чувствуя, как дрожь проходит по пальцам.

Глаза не закрывал. Потолок нависал низко, пятнами тени, и казалось, что они шевелятся, медленно меняя форму. Где-то за стеной снова тихо щёлкнуло — как выключатель, как дыхание, как пульс.

«Если тот с улицы — не человек, значит, всё гораздо хуже, чем я думал».

Лампа под матрасом тихо щёлкнула.

Егор выдохнул:

— Прекрасно. Даже в тридцать восьмом у техники на меня аллергия.

Он неспешно перекатился на бок — матрас ответил на это негромким, почти одобрительным вздохом. Вялый свет керосиновой лампы деликатно пролился по комнате, и тут стена напротив вдруг проявила инициативу: из серой штукатурки проступило отражение. Оно расположилось на том же боку, строго параллельно Егору, будто решило испытать преимущества совместного проживания.

Лицо у отражения было бледное, даже слегка бумажное, глаза — открыты, внимательны и явно без сна. Губы у него двигались медленно, с некоторым усилием, как у человека, пытающегося выговорить что-то не особенно важное сквозь воду. Звука, впрочем, не наблюдалось: только упорное беззвучное шевеление — такое, будто отражение старательно повторяет одно-единственное слово, и каждый раз надеется, что вот сейчас его услышат.