Дверь в кабинет распахнулась — ни тебе стука, ни предварительных переговоров. Егор вздрогнул, а Ежов обернулся так резко, будто его застали за чем-то совершенно неподходящим для должностной инструкции.

На пороге возник человек среднего роста. Форма сидела на нём так, что любой портной заплакал бы от зависти: ни складки, ни перекоса — всё по уставу, всё по линейке. Лицо — спокойное, почти бесстрастное, скулы чёткие, рот прямой, без особого желания что-либо сообщать миру. Серые глаза смотрели холодно и деловито, как будто могли просканировать не только документы на столе, но и каждого в комнате, не задерживаясь на деталях, а отмечая только самое важное.

В ту же минуту в кабинете словно стало теснее, будто стены решили посоревноваться, кто подберётся ближе. Воздух сгустился, повис вязко и невесело, а даже свет от настольной лампы, казалось, поубавил обороты и ушёл в тень, чтобы не привлекать лишнего внимания.

— Разрешите? — сказал он, но в тоне и близко не было намёка на вопрос: скорее, формальность для протокола.

— Заходи, Рудаков, — устало бросил Ежов. — Познакомься. Это доктор Небесный.

Майор подошёл ближе, остановился рядом со столом, глянул на Егора, потом на лампу.

— Доктор, значит, — протянул он. — Из какого учреждения?

— Из психиатрического, — сказал Егор, стараясь говорить спокойно.

— Это я понял. Я имею в виду — из какого ведомства.

— Э... ну, из гражданского, — неуверенно ответил Егор. — До последнего времени работал по линии здравоохранения.

Рудаков прищурился.

— Забавно. — Он медленно достал из папки бумагу. — Вот, смотрите, товарищ нарком, в списках врачей гражданского сектора за последнюю неделю — ни одного Небесного.

— Значит, плохо ищете, — тихо сказал Егор.

— Я ищу всегда хорошо, — ответил Рудаков, не отрывая взгляда. — Просто иногда человек появляется раньше, чем его имя успевает попасть в документы.

Он поставил папку на стол. Лёгким движением толкнул её к Ежову. Бумаги внутри зашуршали — сухо, резко, как листья под сапогом. В комнате снова стало очень тихо.

— Товарищ нарком, — сказал он, — этот человек утверждает, что вы вызвали его лично.

Ежов нервно потер виски.

— Да, вызывал, — раздражённо ответил он. — Есть приказ.

— Подписанный кем?

— Не твоё дело.

— Моё, — спокойно возразил Рудаков. — Потому что под этим приказом нет ни даты, ни печати. Только инициалы — Н.Н.

Он посмотрел на Егора.

— Скажите, доктор, вы умеете подделывать подписи?

— Что? — Егор оторопел. — Нет, конечно. Я врач, а не каллиграф.

— А врать умеете?

— Смотря кому, — вырвалось у него.

Повисла пауза.

Ежов тихо хмыкнул, не поднимая глаз. Рудаков едва заметно приподнял бровь, взгляд стал ещё холоднее. В комнате ощущалось напряжение, будто каждый ждал, кто заговорит первым.

— С юмором, значит, — сказал он. — Это редкость у нас. Особенно в стенах Лубянки.

— Психологическая защита, — ответил Егор. — Без неё в моём деле нельзя.

— В вашем деле, — повторил майор. — Интересно. В нашем тоже.

Он обошёл стол и остановился прямо за спиной Егора. Егор почувствовал, как волосы на затылке поднялись — взгляд был тяжёлым, почти осязаемым. Казалось, кто-то пристально изучает каждое его движение, не давая ни малейшего шанса расслабиться.

— Вы сказали — гражданский врач, — продолжил Рудаков. — Тогда объясните, почему у вас одежда не по образцу, ткань неизвестного производства, пуговицы пластмассовые, шов машинный, как из-под устройства, которого у нас нет ни на одном заводе.

Егор сглотнул.

— У нас экспериментальная лаборатория, — быстро сказал он. — Тестировали новые материалы.

— Где?

— В... Харькове.

— В Харькове? — переспросил Рудаков, тоном хирурга, проверяющего пульс трупа. — В Харькове наши фабрики эвакуированы уже год как.

Егор понял, что ляпнул.

— Ну… значит, я перепутал. Не Харьков. Киев.

— Киев занят, доктор. — Рудаков подошёл ближе. — Вы в курсе, что сейчас тридцать восьмой год?

— Конечно, — быстро ответил Егор. — Просто… я плохо переношу дорогу.

— Дорогу из Киева в Москву?

— Из больницы в больницу.

— Через временную петлю, наверное? — тихо сказал Рудаков.

Егор поднял глаза.

— Что вы сказали?

— Ничего, — майор вернулся на место. — Проверяю, как вы реагируете на абсурд.

Ежов, до сих пор молчавший, стукнул ладонью по столу.

— Хватит допросов! Я сказал — доктор мой. Всё.

— Ваш — значит, отвечает головой, — спокойно сказал Рудаков. — Если выяснится, что это не врач, а диверсант, подпишите приговор вы.

Ежов откинулся на спинку кресла и взял со стола стакан.

— Подпишу. Хоть обоими руками. Только чтобы он убрал из моей головы эти голоса.

Рудаков снова посмотрел на Егора:

— Голоса? Вы их уже лечите?

— Начал, — осторожно сказал Егор.

— И как успехи?

— Пациент жив. Уже хорошо.

— Не спорю, — Рудаков наклонился к лампе. — А вот это что?

— Светильник, — быстро сказал Егор.

— Не похож.

— Технология новая.

— Опять Киев?

— Да.

— Забавно, — сказал Рудаков. — Вы знаете, доктор, я видел много диверсантов. Они тоже всегда говорили «новая технология». Перед расстрелом.

Егор выдавил улыбку.

— А психиатры перед расстрелом говорят «я не диверсант, я симптом».

— Очень остроумно, — тихо ответил майор. — Только вот зеркало, — он кивнул в сторону стены, — не смеётся.

Егор бросил взгляд через плечо. В зеркале опять что-то шевельнулось, едва заметно, будто дым клубился в глубине отражения. Там проступили размытые очертания — несколько голов, вытянутых и неясных, словно кто-то нарочно размазал их по стеклу. За этими головами тесно стояли силуэты — тёмные, почти сливающиеся друг с другом, как если бы за зеркалом выстроилась целая делегация.

Фигуры двигались медленно, плавно, волнами расходясь по поверхности, будто отражение решило поиграть с геометрией пространства. Всё это выглядело так, словно тени не просто повторяли случайные движения, а внимательно следили — не мигая, не отвлекаясь, изучая каждое их движение с неослабевающим интересом.

— Товарищ нарком, — сказал Рудаков, не сводя глаз с зеркала, — вы видите?

— Вижу, — ответил Ежов хрипло. — Они опять пришли.

USB-лампа мигнула — быстро, резко, как если бы кто-то решил проверить, работает ли здесь свет вообще. В воздухе завис гул, напоминающий то самое статическое электричество, которое обычно встречается где-нибудь под свитером, но здесь явно пришло по другому адресу. По коже мгновенно пробежали мурашки, и это чувство не спешило уходить.

Егор невольно отступил от стола, не сводя взгляда то с лампы, то с зеркала. Вся комната будто бы напряглась вместе с ним — всё вокруг стало настороженным, как если бы само помещение ждало, кто решится первым сделать следующий шаг.

— Сидите, доктор, — сказал Рудаков. — Вы ж пришли лечить, а не убегать.

Егор вздохнул.

«Вот и приехали. Клиент — параноик, следователь — телепат, лампа — портал, а я психиатр на временной вахте. Дежурство века».

Ежов закурил. Вытащил из ящика коробок спичек, рука заметно дрожала — спички ломались одна за другой, упрямо не желая загораться вовремя. Только с третьей попытки пламя вспыхнуло и на секунду высветило его лицо. Дым повалил густо, сразу окутал кабинет, смешался с запахом спирта и добавил ещё один слой к и без того тяжёлому воздуху — в груди стало теснее.

Рудаков замер, будто врос в пол. Не сводил глаз с лампы, словно пытался решить задачу с неизвестным числом неизвестных — и всё никак не мог найти ответ. Лицо у него по-прежнему было каменным, ни единого лишнего движения, зато глаза напряжённо следили за каждым изменением света, не пропуская ни единой мелочи.

— Она реагирует, — тихо сказал он. — Видели? Только что вспыхнула, как будто живая.

— Не трогайте её, — быстро сказал Егор. — Может, короткое замыкание.

— Какое замыкание, доктор, — усмехнулся Рудаков. — Тут проводов нет.

Он обошёл стол, сел напротив. Бумаги сдвинул в сторону, опёрся локтями о столешницу.

— Скажем прямо. — Его голос был ровным, почти спокойным. — Вы не отсюда.

Егор моргнул.

— Простите?

— Не из Москвы, не из Ленинграда, не из Союза, — продолжил Рудаков. — Ваши манеры, речь, акцент — всё чужое. Словарный запас не по нашему времени. Да и глаза у вас такие, — он чуть наклонил голову, — будто вы всё это уже видели.

— Я врач. Я людей наблюдаю, — сказал Егор. — Это профессиональное.

— Да нет, — Рудаков покачал головой. — Это другое. Вы смотрите на нас, как на... материал. Как будто читали протокол заранее.

Ежов усмехнулся, но как-то нервно, с придыханием.

— Он и правда странный, — сказал он. — Я с первого взгляда понял. Как будто не боится.

— Боится, — поправил Рудаков. — Просто умно прячет.

Он склонился вперёд.

— Ладно, давайте проще. Где вы родились, доктор?

— Москва, — быстро ответил Егор.

— Какая Москва?

— Ну... обычная.

— Уточните. Год, район, улица.

— Девя... — Егор осёкся. — Девят...надцатый район.

— Такого нет, — отрезал Рудаков. — Придумали.

— Может, переименовали, — сказал Егор. — У вас тут любят переименовывать.

Ежов прыснул, но быстро осёкся, будто сам себе запретил.

— Доктор, — сказал Рудаков, почти ласково. — Вы поймите, я ведь не зверь. Мне просто нужно знать, кто вы. Если скажете правду — жив останетесь.

Егор посмотрел на лампу. Свет в ней стал ровным, будто выжидающим.

— А если я скажу правду, — тихо произнёс он, — вы мне не поверите.

— Попробуйте.

— Я… издалека. Очень издалека.

— Дальше Сибири?

— Намного дальше.

— Китай?

— Ещё дальше.

Рудаков усмехнулся.

— Америка, значит?

— Нет.

— Тогда что?

Егор вздохнул.

«Ну всё, психиатрическая практика в чистом виде. Сейчас либо поверят, либо сдадут в лабораторию».

— Из будущего, — сказал он. — Доволен?

Пауза затянулась. В тишине отчётливо слышалось только тикание часов и далёкий шум с улицы.

Ежов выронил спичку на пол. Она скатилась под стол, оставив на паркете тонкую тёмную полоску.

— Что вы сказали?

— Из будущего, — повторил Егор. — Из двадцать пятого года.

Рудаков смотрел на него без эмоций, потом усмехнулся.

— Из двадцать пятого? Тысяча девятьсот двадцать пятого?

— Нет. Две тысячи двадцать пятого.

Теперь замолчали оба.

Ежов медленно откинулся в кресле, затянулся.

— Ну, доктор, — сказал он, выпуская дым. — У вас диагноз тяжелее, чем у меня.

Рудаков не засмеялся.

— Допустим, — сказал он спокойно. — А лампа? Она тоже из вашего будущего?

— Да.

— Для чего она?

— Освещение.

— Освещение чего?

— Рабочего места.

— Без проводов?

— Технологии... — Егор попытался улыбнуться. — Далеко шагнули.

— Я вижу, — Рудаков ткнул пальцем в лампу. — А если я скажу, что она связывает вас с вашими?

— Какими моими?

— С теми, кто вас сюда отправил.

Егор не ответил.

Майор открыл папку, вытащил бумагу.

— Здесь сказано, что вас видели на дворе Лубянки ночью. Из ниоткуда. Вспышка света, и вы появились.

Он поднял глаза:

— Это правда?

— Я... не помню.

— Удобно, — кивнул Рудаков. — Все, кто у нас бывает, ничего не помнят.

Лампа снова дрогнула. Свет стал холоднее. В зеркале — движение. Силуэты стали чётче, почти человеческие.

— Они опять тут, — шепнул Ежов. — Глядите!

Рудаков медленно повернулся к зеркалу.

— Я вижу, — сказал он тихо. — Интересно...

— Это ваши голоса? — спросил он Егора. — Из вашего времени?

— Нет, — выдохнул тот. — Я их не слышу.

— А зря, — Рудаков наклонился ближе. — Они смотрят на вас, доктор. Может, ждут сигнала.

— Какого сигнала?

— Вот этого.

Он резко нажал кнопку на корпусе лампы.

Яркая вспышка на секунду ослепила всех — в комнате будто наступил небольшой, но очень решительный полдень. Бумаги взлетели со стола, закружились, устроив беспорядочный танец в воздухе. На зеркале тут же пошла трещина — ровная, диагональная, как будто кто-то решил разделить отражение пополам по линейке.

Ежов вскрикнул и отшатнулся к стене, забыв про все свои регалии. Егор закрылся рукой от яркого света и в тот же миг почувствовал знакомое головокружение — как будто под ногами неожиданно исчез пол, а воздух стал густым и тяжёлым, словно вода, в которой не хочется задерживаться надолго.

— Что вы сделали?! — крикнул он.

— Проверил теорию, — ответил Рудаков спокойно. — И, кажется, попал в точку.

Свет мигнул ещё раз. Тени в зеркале дёрнулись, словно кто-то пытался выйти наружу.

Ежов отшатнулся, уронил стакан.

— Вы... вы видели? — прохрипел он. — Они... тронули стекло!

Рудаков всё так же спокойно сидел.

— Доктор, — сказал он тихо, не глядя на Ежова. — Похоже, вы действительно не из наших времён. Но теперь вы — наша собственность.

Егор медленно выпрямился.

«Отлично. Психиатр в плену у чекистов, зеркало шепчет, лампа дышит, а клиент — сам глава НКВД. Вот она — советская наука в действии».

Он улыбнулся криво.

— Тогда, майор, советую завести историю болезни. С большим разделом “невероятное”.

Рудаков кивнул.

— Уже завёл, доктор. И, поверьте, это будет интересный эксперимент.

Свет в лампе дрогнул — сначала едва заметно, как будто зевнул, потом сильнее, нервным подрагиванием, будто сам хотел что-то сказать, но не решался. Стеклянная колба чуть звякнула, и по стенам поползли тени — длинные, дрожащие, будто кто-то за ними двигался.

Лампа мигнула ещё раз — коротко, с капризом живого существа, уставшего держать лицо. И в этом миге что-то словно подтвердилось. Без слов, без звука — просто да.

Егор поднял глаза. Свет упал ему на лицо, и всё вокруг стало нереально плоским — стены, кровать, собственные руки. Комната будто съёжилась, слушая вместе с ним.

Воздух густел, наполняясь электричеством, тем самым — перед грозой, когда всё внутри знает, что дальше уже не будет просто тишины.