Утром следующего дня Фазекаш оживленно рассказывал Трифонеску об обнаруженных им вчера следах.

— Как видите, моя теория о существовании луча смерти и причастности к его созданию одного из студентов, участвовавших в лыжном походе, полностью подтвердилась, — довольно откинулся на спинку стула инспектор.

— Вы кого-нибудь подозреваете? — поинтересовался лейтенант.

— Венгры отпадают сразу. Немец учится на биолога, еврей — на юриста, так что они тоже отпадают, — размышлял Имре. — Остаются два румына, математик и химик. У обоих есть мотив, оба обладают знаниями, которые могли им помочь изобрести луч смерти, и у обоих была возможность, чтобы совершить преступление. К тому же во время моих разговоров с ними оба вели себя несдержанно. Нужно нанести им сегодня визит…

Через полчаса Фазекаш постучал в квартиру, где жил Василе Карча. Дверь снова открыла его мать.

— Василе сейчас в соборе, играет на органе, — тихо произнесла она, грустно посмотрев на инспектора. Имре попрощался и направился обратно в крепость.

Собор святого Михаила в Карлсбурге был старейшим католическим храмом во всей Трансильвании. Массивное каменное сооружение с узкими сводчатыми окнами и высокой квадратной колокольней, выполненное наполовину в романском, наполовину в готическом стиле, походило на исполинское доисторическое животное, настороженно вытянувшее вверх свою шею, или на огромный корабль с одинокой мачтой.

Когда Фазекаш вошел в опустевший после утренней службы собор, под его мрачными белокаменными сводами раздавались громовые раскаты органа. Звуки музыки то затихали и неспешно перекатывались, то обрушивались тяжелыми аккордами, как морской прибой, и главная тема выплывала на гребнях этих волн, словно сверкавшая белая каемка пены. Наконец медленно ускорявшаяся фуга завершилась решительными финальными аккордами. Карча неторопливо встал из-за пульта, вытирая платком совершенно мокрый от пота бледный лоб. Обернувшись, Василе заметил стоявшего в проходе инспектора.

— Здравствуйте! Вам понравилось? — спросил удивленный студент.

— Честно говоря, я потрясен, — признался Имре. — Что вы сейчас играли?

— Это фантазия и фуга на тему BACH Макса Регера. Я чувствовал, что меня кто-то слушает, но никогда бы не подумал, что это вы.

— Не знал, что вы католик. Мне всегда казалось, что румыны — православные.

— Так ведь я румын только наполовину. Мой отец — румын, и он православный, а моя мать — венгерка, она католичка. Это мать приобщила меня к религии, — объяснил Василе.

— Вот как? — задумался Фазекаш.

— Но вы ведь пришли сюда не для того, чтобы послушать орган, не правда ли? — усмехнулся Карча. — Вы хотели видеть меня, и я даже догадываюсь, почему. Вы думаете, что это я сбил в ту ночь немецкий дирижабль над Девой.

— Почему вы так решили? — насторожился инспектор. — Кажется, я вам ничего не говорил о прокламации.

— Мне отец рассказал, когда вернулся в тот день с работы. Я сопоставил ваши слова и текст прокламации и понял, что вы спрашивали у меня одно, но интересовало вас совсем другое.

— Да, я подозреваю вас.

— Послушайте, я никак не мог этого сделать. Во-первых, я румын только наполовину, поэтому мне совершенно ни к чему выступать за отделение Трансильвании. Во-вторых, то, что я в тот день сильно устал и пошел спать первым, подтвердят все участники похода. И потом… вы верите в Бога, инспектор? — студент пристально посмотрел на Имре.

— Я деист, — ответил Фазекаш, опустив глаза.

— А я верю, — твердо сказал Василе. — И для меня убить несколько десятков человек даже ради самой светлой цели — это страшнейший грех, который невозможно ничем искупить… Вера должна быть в сердце человека. А все эти деизмы, агностицизмы и прочие «измы» только имитируют веру, пытаясь выжать ее из разума. Но разве это настоящая вера?…

Инспектор пожал плечами.

— Ладно, не буду вас отвлекать своими философскими размышлениями, — проговорил Карча, закрывая партитуру. — Если у вас больше нет ко мне вопросов, разрешите мне идти.

— Конечно, — кивнул Имре, задумчиво провожая взглядом сутулую фигуру студента.

После обеда Фазекаш отправился в университетский городок в гости к Петру Бирдяну. Студент-химик был у себя в комнате.

— Добрый день, инспектор! Как ваши дела? — развязно поинтересовался Петру.

— Здравствуйте! Дела у меня идут неплохо. А у вас? — в тон ему спросил Имре.

— Вы что-то зачастили ко мне.

— А вас чем-то не устраивает мое общество?

— По правде говоря, оно меня раздражает, — сверкнул глазами Бирдян. — Вы мне не нравитесь.

Разговор принимал острый характер.

— А я не обязан вам нравиться, — холодно произнес Фазекаш. — Я пришел к вам по делу.

— Ах, по делу? Тогда объясните, что вам мешало задать мне настоящие вопросы в ваше первое посещение? Зачем вы спрашивали меня о звуках в ночи, вместо того чтобы сразу обвинить меня в уничтожении дирижабля? — негодовал студент.

— Очень хорошо! — воскликнул инспектор. — Откуда вы знаете о прокламации?

— А разве это государственная тайна? — саркастически усмехнулся Петру. — Да все румынское население города знает об этой прокламации. И ждет своего часа…

— Раз уж у нас с вами пошел такой откровенный разговор… Да, я подозреваю вас в уничтожении немецкого дирижабля над Девой. Что вы можете сказать в свое оправдание?

— Оправдание? Я не собираюсь перед вами оправдываться. Более того, я открыто вам заявляю, что выступаю за отделение Трансильвании от Остунгславии и ее воссоединение с Румынией.

Бирдян картинно встал посреди комнаты и стал страстно декламировать румынские стихи. Когда он закончил, Имре устало поинтересовался:

— Что это?

— Сразу видно, что вы не знаете румынский, — обрадовался студент. — Это Эминеску, классик румынской литературы.

— Это тот, который умер в сумасшедшем доме? — вспомнил Фазекаш.

— Нет, это тот, которого посадили в сумасшедший дом, потому что он много кому мешал, — возразил Петру. — И особенно тогдашней Австро-Венгрии. Думаю, без спецслужб там не обошлось…

— Ну что, гражданин Бирдян, расскажете мне, как сбили дирижабль? — спросил инспектор.

— Вот еще! — возмутился студент. — Я, конечно, мог это сделать, но у вас нет никаких доказательств.

— Они скоро появятся.

— Вот когда появятся, тогда и поговорим, — заключил Петру. — А пока что не тратьте зря время. Я вам ничего не скажу.

— Мы с вами еще не раз встретимся, — почесал усы Имре. — До свидания!

— До свидания! — равнодушно ответил Бирдян.

Через час Фазекаш пересказывал Трифонеску содержание своих разговоров с румынскими студентами.

— Только как бы мне разоблачить Бирдяна? — недоумевал Имре.

— Если он действительно замешан в этом деле, то непременно выдаст себя чем-нибудь. Но я бы на вашем месте не забывал и о математике, — напомнил инспектору лейтенант.

— Карча? Почему я не должен ему верить? — удивился Фазекаш.

— Вас могла сбить с толку его набожность. А излишняя религиозность может легко перерасти в фанатизм, — объяснил Константин. — Как известно, в тихом омуте черти водятся.

— Вы хотите сказать, что я не разбираюсь в людях? — проговорил Имре с едва скрываемым раздражением.

— Я просто хочу сказать, что никто из нас не застрахован от ошибок. Возможно, все совсем не так просто, как кажется, — заметил Трифонеску.