Проснувшись, я обнаружила, что платье промокло, а вокруг сгустился туман. Где это я? – подумалось мне. Во сне? Или плыву куда‐то? Мне отчетливо представилась корабельная палуба, но, когда я встала, под ногами оказалась суша.

Огюст развел костер, и мы стали греться. Небо было белым-белым, как и море, но вскоре яркое солнце разогнало туман и наступил жаркий, погожий день. Мы разложили обувь и чулки на камнях сушиться.

Зеленоватые волны зловеще шумели у берега, но ближе к горизонту море казалось серым. Мы нет-нет да и поглядывали вдаль – понимали, что вряд ли увидим корабль, спешащий нам на помощь, но боялись себе в этом признаться и постоянно смотрели на горизонт. С тем же упорством мы искали источник пресной воды, хотя бы маленький ручеек, но тщетно. На этом острове питьевую воду можно было брать только из лужиц, скапливающихся среди скал. Мы старательно наполнили бутылки из-под вина и кружки, а еще налили воду в железный котелок, чтобы немного вымочить в нем соленую рыбу перед едой. Эта самая рыба стала нам первым и вторым завтраком, а после полудня Огюст сказал:

– Пойду еще поохочусь.

Он почистил аркебузу и отмерил нужное количество пороха. На нашем острове тот был драгоценнее всякого золота, и мы хранили жестянку с ним в одном из сундуков, подальше от сырости.

– На вот, возьми. – Дамьен вытряхнула содержимое из своей корзинки со швейными принадлежностями и протянула ее Огюсту.

– Зачем это мне? – спросил он, и так уже нагруженный ножом, ружьем и патронами.

– Наберешь нам яиц, – объяснила Дамьен.

Об этом Огюст не подумал. Поблагодарив няню за находчивость, он прихватил плетеную корзину с собой.

Мы с няней остались без защиты. При нас, конечно, были еще три аркебузы, но мы не умели ими пользоваться.

– Господь нас не оставит, – пробормотала Дамьен скорее для того, чтобы себя саму успокоить.

– Поражаюсь твоей верности, – призналась я. – Ты отправилась со мной в Ла-Рошель, взошла на борт «Анны», а теперь еще…

– Теперь мы на необитаемом острове.

– Сможешь ли ты меня простить?

Она нахмурилась, будто я задала неприличный вопрос.

– Смогу. Уже простила.

– Я ведь этого не заслуживаю.

– Тут дело вовсе не в…

Тут вдруг грянул гром: это Огюст выстрелил из своего ружья. А следом закричали и захлопали крыльями птицы.

– У него получилось! – возликовала Дамьен.

Когда мы увидели вдалеке Огюста, я поспешила к нему, чтобы помочь донести добычу. Он набрал почти целую корзину яиц, а еще попал в двух птиц. Одну выстрел убил, а другую только ранил, и пришлось добить ее ножом.

Впервые у нас оказалось столько еды, что за раз и не съесть. Мы с Огюстом сперва даже растерялись, а Дамьен только обрадовалась. Она поджарила обе тушки, а вторую разделила на части и отложила на следующий раз. Для хранения она взяла жестянку, в которой лежали испорченные галеты, и вдобавок соскоблила соль с сушеной рыбы и присыпала ею мясо, чтобы оно не портилось. Первую птицу мы съели сразу же, а потом еще и яйца на углях поджарили.

Сытный обед приободрил и укрепил нас, и мы начали обустраивать наш маленький лагерь. Дамьен пошла искать хворост, Огюст – пресную воду, а я решила навести порядок в ящичках.

– Я и сама могу, – вызвалась Дамьен.

– Нет уж, давай я, – возразила я.

Она взглянула на меня с тревогой, но потом все же сказала:

– Хорошо, только не забудь сложить все инструменты вместе, чтобы мы их не растеряли.

В глубине острова Огюст нашел глубокую лужу дождевой воды, и, хотя она была не шире чаши фонтана, мы гордо окрестили ее нашим прудом. Дамьен вооружилась куском мыла и отправилась туда стирать нашу одежду. Оттерев камнями пятна с моей ночнушки и тщательно ее промыв, она гордо объявила:

– Ну вот, теперь опять белая!

– Это ненадолго, если и дальше будем спать на земле, – заметила я.

Белье Дамьен развесила по кустам. Пока вещи сохли, они успели немного одеревенеть, но от них веяло чистотой.

– И пускай одежда у нас поизносится, но грязнулями мы не будем! – объявила няня.

Она соорудила метлу из веток невысокого деревца, вычистила ею из нашего «очага» всю грязь, а потом подмела и гранитный пол – и в нашей хижине воцарилась чистота. Выступ с очагом Дамьен предложила назвать кухней, укрытие из веток – покоями, а расщелину поодаль, где мы все справляли нужду, – уборной.

– Нельзя забывать, кто мы такие, – пояснила она свой порыв.

Няня деловито прибиралась, подбрасывала ветки в огонь, заметала пыль. Иногда Дамьен поглядывала на море, но вскоре отказалась от этой привычки – первой из нас, подобно тому, как недавно первой приклонила колени на берегу и вознесла молитву Богу.

– Нечего корабли высматривать, – проворчала она, пока расчесывала мне волосы. – Опусти-ка голову.

Я удивленно посмотрела на нее с камня, служившего мне стулом.

– А если там правда кто‐нибудь поплывет, а мы его пропустим?

– Все в руках Господа, – пожала плечами няня.

– Ты скорее выберешь необитаемый остров, чем решишься еще раз на корабле прокатиться, – мягко пошутила я.

– Я скорее выберу жить дома, – твердо ответила Дамьен.

Ступив на твердую землю, она обрела уверенность даже в этом чужом краю. Огюст каждый день ходил на охоту, а после няня готовила мясо. По утрам мой возлюбленный собирал хворост и воду, а Дамьен вычищала очаг и разводила огонь. Ее находчивая идея сварить водоросли оказалась удачной: из них получался вкусный солоноватый суп, который мы пили прямо из кружек. Еще Дамьен придумала, как хранить вино: она вырыла в сухом торфе яму и переложила туда бутылки, поскольку там им было попрохладнее.

Она разделяла пищу между нами, разбавляла вино водой и всякий раз, когда бутылка пустела, бережно мыла ее, как драгоценнейший из сосудов. А когда няня случайно разбила одну из бутылок, самый крупный из осколков отправился к нам на «кухню»: им Дамьен приноровилась чистить и разделывать тушки птиц. Она работала не покладая рук, я же болталась без дела. Я в жизни ни разу не собирала хворост, не ощипывала птиц, не таскала воду и не стирала одежду. А ножом пользовалась лишь за обеденным столом и уж точно ни разу не прикасалась к метле.

– Можно я попробую подмести? – спросила я у Дамьен, пока та вычищала очаг.

Та вскинула на меня удивленный взгляд.

– Ни к чему это.

– Но я хочу помочь! – упорствовала я.

Няня покачала головой.

– Не надо.

– Но почему?

– Не для этого тебя растили.

– Можно подумать, хоть кого‐то из нас растили для жизни на острове.

– Тебе она точно совсем не подходит.

– Я все равно хочу быть полезной!

Дамьен фыркнула.

– Только путаться под ногами будешь.

– А ты меня научи.

Она снова взяла метлу.

– Некогда мне.

Дамьен не теряла гордости и твердой веры в то, как все должно быть устроено. Ей важно было сохранять, как она сама говорила, достоинство, и потому она наотрез отказывалась вынимать из багажа некоторые наши вещи. Перина так и осталась лежать в сундуке, как и самые нарядные из наших платьев, книги, подушки для молитв и образ Девы Марии. Всему этому, как говорила Дамьен, не место под дождем и ветром. Музыкальные инструменты тоже негде было хранить; не хватало еще их оцарапать. Поэтому цистра так и осталась завернутой в ткань, а верджинел не покинул футляра. Впрочем, в те дни все наши мысли были не о музыке, а о том, как научиться жить на этой земле.

Наш остров был одновременно и красив, и дик. В лучах утреннего солнца море напоминало расплавленное серебро. По земле стелился такой густой туман, что первые часы мы будто ходили по облакам. Морские птицы кружили над волнами, высматривая рыбу. Иногда они резко складывали крылья и камнем летели вниз, выставив вперед клюв, и ныряли под воду так уверенно и стремительно, что во все стороны разлетались россыпи брызг. Мы наблюдали за ними со скал как завороженные, а они снова и снова повторяли свой охотничий танец. Дикая трава у наших ног шелестела, и в этом звуке чудилось то ли шипение, то ли свист. Куда бы мы ни пошли, он преследовал нас повсюду.

– Раз мы – первые жители этого острова, нужно подарить его королю! – объявил Огюст, когда мы расселись на сундуках, чтобы обсудить наши дела.

– Его величеству и так досталась вся Новая Франция, – возразила я. – Зачем ему этот крохотный клочок земли?

– Тогда пускай будет твоим, – с улыбкой предложил Огюст. – Как ты его назовешь?

– Остров Карликовых Деревьев, – предположила я. – Нет, остров Птиц. – Я посмотрела на бескрайний океан. – А лучше – остров Перемен, – заключила я, наблюдая за тем, как волны бесконечно разбиваются о берег и рождаются вновь.

– Какие‐то нехристианские названия, – с укором подметила Дамьен. – Пусть лучше будет остров Нашей Заступницы, – предложила она, потому что каждый день исправно молилась Божьей Матери.

Вот о чем мы говорили и спорили, когда поняли, что отныне мы – хозяева этого острова. На нас не нападали ни местные воины, ни хищники, и мы уже не боялись считать землю своей.

– Раньше на птиц тут никто не нападал, вот почему они такие бесстрашные и строят гнезда прямо на земле, – подметил Огюст.

Подобно птицам, мы с ним ночевали под открытым небом, радуясь, что нам не от кого прятаться, и любуясь несчетным множеством звезд, мерцавших на темном небе, – они‐то и стали нашим главным богатством. Мы пели, смеялись, целовались вдоволь и наслаждались парадоксом, объединившим нас. Эта земля стала нам тюрьмой и в то же время словно подарила свободу.

– Я бы назвал остров иначе, – однажды шепнул Огюст мне на ухо. – Не «Нашей Заступницы», а «Моей Красавицы». – Делиться этой идеей с Дамьен он не стал, чтобы не обижать набожную няню.

Он всячески пытался заслужить ее расположение и говорил, что она славная женщина и мы должны сделать все ради ее удобства. А еще он считал, что ее молитвы так же важны, как его труды.

– Нужно молиться вместе с ней, если есть надежда на спасение, – говорил Огюст. – От сигнального огня идет только дым, а этого мало, как и молитв одной женщины.

Он даже достал свои письменные принадлежности и, разложив их на стволе дуба, найденного у берега, стал рисовать на листе бумаги квадратики.

– Сделаем календарь, чтобы не пропускать воскресный день, – объяснил он.

– Как предусмотрительно, – одобрила Дамьен. Из ее уст это была наивысшая похвала. – А сколько дней мы тут уже живем? – спросила она чуть погодя.

– Высадились мы девятого июня, – ответил Огюст. – И в тот же день разбили лагерь.

– В первый и во второй день ты ходил на охоту, – припомнила я.

В этих датах мы были уверены, а вот дальше наступала путаница. Мы предположили, что пробыли на острове около двух недель, и решили начать календарь с двадцать третьего июня. Каждый вечер мы помечали новый квадратик, а на седьмой день преклоняли колени на гранитном выступе и, прикрыв глаза, возносили молитвы. Дамьен и Огюст читали их по очереди, ведь у нас не было ни часовни, ни священника. Я повторяла за ними и думала о Клэр. Носит ли она еще мое кольцо? Молится ли за меня?

– Вот и сил сразу прибавилось, – радовалась Дамьен после таких молитв. Глядя на нее, я думала: а ведь когда трудишься изо всех сил, молитва и впрямь становится отдыхом. Приятно преклонить колени после долгих часов на ногах.

– Чем я могу помочь? – спросила я как‐то у няни. – Как мне научиться работать?

– Работать? – переспросила она.

– Дома, разумеется, было без надобности трудиться. Но здесь… – Я перевела взгляд на Огюста. – Мне следует постараться.

– Это ни к чему, – сказал возлюбленный. – Мы живем простой жизнью, и, пока держится хорошая погода, тревожиться нам не о чем.

– А что произойдет, когда она испортится?

– Даст Бог, нас спасут раньше, чем это случится.

– А если нет? Что мы будем делать, когда галеты закончатся? Надо вырастить что‐то, пригодное в пищу.

– Это мысль, – одобрил Огюст, окинув взглядом скалы вокруг.

– Если посадим пшеницу, ее зерна можно будет потом перемолоть в муку, – продолжала я, припоминая, какие семена у нас есть. – А если посеем латук, то и зеленью обзаведемся.

– Еще можно фасоль вырастить, а потом высушить, – подхватил Огюст.

– Надо разбить огород, – заключила я.

– Не получится: слой почвы слишком тонкий, – возразила Дамьен.

– Дикая трава как‐то растет, и даже деревья, – заспорила я. – Каждый день светит солнце, а еще нет ни кроликов, ни кротов.

– А у нас с собой и садовые инструменты, и семена, – поддержал меня Огюст.

– Глупая затея, – твердила Дамьен.

– Глупо не попробовать, – парировала я. – Огород будет моим, и я буду сама за ним ухаживать.

– Ты хоть знаешь, как сеять? – скривилась няня. – Как сберечь от гибели нежные растеньица?

– Узнаю, если ты меня научишь, – сказала я и, не дожидаясь ее ответа, взяла мотыгу. Инструмент оказался удивительно тяжелым и неподатливым, но я все равно упрямо потащила его к ровному островку земли и стала вскапывать сухую почву.

– Давай лучше я, – предложил Огюст и забрал у меня мотыгу. Он справился бы и сам, но я так хотела помочь, что яростно выдергивала из земли колючие кусты, а потом взяла лопату и стала выкапывать оставшиеся корни.

Я порвала себе рукава и ободрала кожу о колючки, но даже гордилась этими свидетельствами моей новой деятельности. Я с энтузиазмом высыпала все наши семена и выбрала из них те, что не испортились от морской воды. После этого моя старушка-няня, тяжело вздохнув, подошла и стала объяснять, как правильно сеять.

Мы посадили овес, ячмень, высыпали в землю половину пшеничных зерен, круглых и аккуратненьких. Неподалеку мы высадили латук и красную фасоль. Дамьен больше не ворчала и не называла мою затею глупой, а только показывала, как присыпать семена землей и сбрызгивать водой.

Потом я собственными руками набрала котелок из лужи с дождевой водой, подвязала рукава ленточками, чтобы не мешались, и стала поливать свой маленький садик.

По утрам я теперь первым делом бежала проверять, не проклюнулись ли семена. Потом сразу мчалась за водой для полива и тщательно увлажняла грядки. За день я так уставала, что вечером особенно приятно было улечься на твердую землю. Я ни капли не сомневалась, что мои труды будут вознаграждены, и Огюст тоже горячо меня поддерживал, видя мое усердие. Грядки никогда не пересыхали: я поливала их дважды, а иногда и трижды в день.

– Зерна уже проросли, и стебельки вот-вот пробьются сквозь землю и потянутся к солнцу, – уверял Огюст.

Это и впрямь случилось – и куда раньше, чем мы думали.

– Гляди! Гляди! – ликовала я, любуясь маленькими зелеными ростками. Огюст обнял меня и подхватил на руки. Я обхватила его за шею, а он вдруг закружил меня, да так быстро, что подол моего платья вздыбился, точно парус.

Дамьен же, посмотрев на ростки, не проронила ни слова.

– Вырастут с Божьей помощью, – сказала я ей.

– С Божьей помощью все возможно.

А через несколько долгих летних дней ростки пшеницы вытянулись и стали похожи на зеленые иголочки. Над землей показались бледно-зеленые, крохотные, меньше ногтя на мизинце, листочки латука. Красная фасоль тоже распустила листья, испещренные сетью прожилок: они жадно тянулись к солнышку, а листики редиса покачивались на тоненьких, будто ниточки, алых ножках. Мои растения жадно пили влагу и росли час от часу все выше.

– Иди сюда! – крикнула я Огюсту. – Смотри, фасоль всего за день выбросила листочки. Еще утром их не было!

– Никогда не видывал, чтобы сад рос так быстро! – изумился Огюст.

Латук набирал рост и силу, а я с трепетом пересчитывала каждый листочек и представляла, как корнеплоды уходят под землю все глубже. Каждая грядка поражала своей красотой. Фасоль нежилась в жарких лучах солнца и так проворно пускала усики, что, казалось, совсем скоро они до самого неба дотянутся.

Значит, вот что такое труд, думала я. Вот каково это – наполнять этот мир новой жизнью. Преклонив колени с Огюстом и Дамьен в тот день, я от всего сердца молилась о своем саде.

По вечерам мы с возлюбленным гуляли среди грядок и любовались ими.

– Ну вот я и стала фермершей, – похвасталась я как‐то Дамьен.

И все же няня была права: здешний слой плодородной почвы был слишком тонким. И сколь тщательно я ни поливала сад, сколь истово ни молилась, в июльский зной стебли поникли. Не прошло и трех недель с того дня, как проклюнулись семена, а юные побеги уже начали вянуть.

Я сбрызгивала листья прохладной водой. Поливала грядки как можно чаще, но солнце, еще недавно такое щедрое на нежные поцелуи, теперь нещадно жгло мою зелень.

У меня и у самой обгорели руки и лицо, а Дамьен начала жаловаться, что я сильно похудела, вот только мне было все равно. Меня заботила лишь судьба моего сада. Что же делать? – думала я. Как спасти мое детище?

Сад увядал так же стремительно, как и вырос. Первыми погибли побеги фасоли, ее усики пожухли и съежились. Потом увял и латук: так высох, что его листья сморщились, будто бумага. Последними сдались редис и свекла, и ветер разметал сухие клочки их листьев.

Увидев эту картину, я упала на колени и зарыдала.

– Я же тебя предупреждала. А ты меня не слушала, – проворчала Дамьен.

– И что, теперь ты довольна? – спросила я сквозь слезы. – Упиваешься своей правотой?

– Довольна? Как тебе такое в голову пришло? – Дамьен и сама уже едва сдерживала слезы, но, по своему обыкновению, начала меня отчитывать: она всегда так делала, если сильно расстраивалась. – Я боялась такого исхода!

Огюст опустился на колени, чтобы проверить, уцелело ли хоть что‐нибудь, а потом нежно взял меня за руки, но даже он не мог меня утешить. Мои труды, забота, молитвы – все обернулось прахом.

– Лучше бы я вообще ничего не сажала, – в сердцах бросила я.

– Мы ведь понимали, что шансы невелики, – тихо сказал Огюст. – Но решили попробовать.

Я тут же вырвала руки из его пальцев: меня не на шутку разозлили эти взвешенные рассуждения. Мой сад только‐только расцвел. Зачем Господь отнял его у меня?

– Это самый настоящий обман!

– Кто же тебя обманул? – строго спросила Дамьен.

В тот вечер мы не разговаривали. Молча поели мясо с галетами, а потом Дамьен закуталась в пыльный плащ и легла спать под парусиновым навесом.

Мы же с Огюстом сели на мой сундук.

– Моя душа черна, – прошептала я. – А сердце иссохло, как семена, погибшие в земле.

– Это неправда, – возразил Огюст.

– Я слишком самолюбивая, злая и нетерпеливая, – продолжала я, а потом вдруг решила сознаться в самом страшном: – И я не верю, что Господь слышит наши молитвы.

Огюст ненадолго замолчал.

– Видишь, какая я.

– Не хуже меня, – признался он наконец.

Я удивленно повернулась к нему:

– Ты же говорил, что веришь в Провидение.

– …Но не всегда его понимаю.

– В этом‐то и состоит моя беда, – задумчиво проговорила я, на миг испугавшись своих еретических мыслей. – Я не могу поверить в то, чего не понимаю.

Я говорила запальчиво, но Огюст меня не оттолкнул и отчитывать тоже не стал, а нежно поцеловал в ухо.

– Тогда верь тому, что слышишь. Тому, что видишь, чувствуешь кожей и ощущаешь на вкус, – посоветовал он и поцеловал меня в губы.

– Вот это я понимаю – аргумент! – ответила, я то ли смеясь, то ли плача.

Огюст же оставался непоколебимо серьезным.

– Мы неудачники и в то же время счастливейшие люди. Мы избежали гибели и теперь продолжаем путь вместе.

– В этом бесплодном краю.

– Он не бесплодный, пусть мы и не смогли вырастить тут сад.

Взошла луна. Рядом с Огюстом мне вдруг стало тепло и спокойно. На борту корабля у нас было так мало времени для свиданий, что мы толком и не успели узнать друг друга. А теперь я взглянула на Огюста по-новому и увидела перед собой человека, который встречает разочарование со всей отвагой.

Но горечь не оставляла меня.

– Нам придется тяжело.

– Возможно.

Ночи по-прежнему были теплыми, а в воздухе, как и раньше, угадывалась сладость, но во мне что‐то переменилось. Решимость оставила меня.

– Я не представляла, что так будет.

– Жалеешь? – спросил Огюст.

– О наших встречах – нисколечки.

– А о том, что приходится жить здесь?

– Да.

– Жалеешь, что я заговорил с тобой тогда, на корабле? – продолжал возлюбленный.

– Ничего подобного. Лишь о том, что опекун узнал нашу тайну.

– Он и раньше знал, просто выжидал подходящего момента.

– И вот ты его разозлил.

– Я не мог поступить иначе, – с жаром возразил Огюст.

– Он хотел, чтобы ты раскрыл ему карты, – продолжала я.

– Плевать, что он там хотел.

– Вот потому‐то он тебя и перехитрил.

– Тут дело не в хитрости, а в чести.

– Много нам сейчас проку от этой чести? – горько бросила я.

– Честь не для проку, – возразил Огюст.

– Еще бы. Особенно на необитаемом острове.

– Я тебе о другом толкую.

– Не согласна, что мы счастливые люди, – продолжала я. – И мысли о голодной смерти тоже особой благодарности не внушают.

– Ты вправе выбирать… – начал Огюст, но я его перебила:

– Нет, права выбора у нас нет. Мы обязаны подчиняться – и в этом вся беда.

– А теперь мы еще и ссоримся, в точности как и хотел Роберваль, – заметил Огюст.

Тут мы оба спохватились и притихли.

– Он переиграл нас обоих, – признала я наконец.

– Да, – согласился Огюст.

– В уме ему не откажешь.

Мы подумали об одном и том же. Что Роберваль даровал нам то, о чем мы грезили, и тем самым жестоко нас наказал. Мы жаждали проводить больше времени вместе – и он подарил нам вечность. Мы мечтали об укромном уголке вдали от любопытных глаз – его и получили.

– Он оставил нас тут, чтобы мы погибли, – начала я.

– И чтобы ополчились друг на друга, – подхватил Огюст.

Разговор получался странным, но разве не страннее жизнь на необитаемом острове, свободная, но лишенная всякой уверенности в завтрашнем дне? Каждое утро предвещало новую загадку. Что такое дом без дверей и тюрьма без стен? Мы ели свежее мясо, но спали на улице, как жалкие попрошайки в родной Франции. У нас имелась собственность, но при этом мы были ужасающе бедны. Мы были разом и королями, и своими же подданными.

– Какой странный урок нам дает это место, – тихо заключила я.

– Творцы здесь мы, и все будет так, как решим мы сами, – возразил Огюст.

– Уж не знаю насчет творцов: сотворить сад у меня почему‐то не вышло, – пробормотала я.

– Я имел в виду, что мы можем трактовать жизнь на острове как пожелаем.

– Что тут трактовать: это наказание, придуманное для нас Робервалем, – сказала я.

– Зачем нам вообще о нем вспоминать?

– Потому что по его милости мы оказались в этой чужой глуши.

– Это больше не чужая глушь, а наша земля, – уверенно сказал Огюст. – И Роберваль не имеет к ней никакого отношения.