Разумеется, Перси последовал за ней и так трогательно старался ее успокоить – он поговорит с премьер-министром, напишет письмо в “Таймс” с протестом против вандализма властей, – что она оперлась на его руку и ласково улыбнулась сквозь слезы. Каждая нежная улыбка леди Л. была для него, как она знала, бесценным даром, и он, вероятно, помнил наперечет все такие счастливые мгновения.
– Дорогая Диана…
– Ради всего святого, поставьте чашку, Перси. У вас дрожат руки. Вы стареете.
– Я бы и в двадцать лет задрожал, увидев, что вы плачете. Возраст тут ни при чем.
– Говорю вам, Перси, поставьте чашку и послушайте меня. Я попала в ужасное положение. Ну вот, теперь у вас и коленки задрожали. Надеюсь, вас не хватит удар от волнения? Давление у вас нормальное?
– Да я в отличной форме. Сэр Хартли только что обследовал меня с ног до головы.
– Прекрасно. Потому что вас ждет потрясение, друг мой.
Поэт-лауреат слегка напрягся: неизвестно, какой дротик она метнет в него на сей раз. Так было всегда, и поскольку Перси почти неотлучно состоял при леди Л. уже лет сорок, на лице его застыло нервозно-боязливое выражение. По сути, ему нравилось страдать, таковы все плохие поэты. Они любят раны, но не слишком глубокие, а в случае Перси само то, что их наносит столь блистательная женщина, приятно щекотало самолюбие. Что же до всего прочего, то он признавал только платоническую, недостижимую любовь, и если бы когда-нибудь эта женщина предложила ему нечто большее, он бы немедленно сбежал в Швейцарию. Однако леди Л. совсем не находила это смешным. Как может быть смешным человек, способный любить вас сорок лет! Просто он, бедный, с сумасшедшим упорством держался за свою добродетель и чистоту, как все подлинно возвышенные натуры, для которых любовь – исключительно общение душ и которым претит сама мысль, что в нем также участвуют руки и еще бог знает что.
– Вы должны мне помочь поместить в надежное место некоторые… как бы вам сказать, милый Перси?.. компрометирующие вещи, которые тем не менее мне очень дороги. Дороги сердцу. И постарайтесь в кои-то веки проявить понятливость. А я постараюсь не слишком вас пугать.
– Дорогая Диана, я нисколько не боюсь. Вы никогда, сколько я вас знаю, не совершали ничего такого, что могло бы запятнать вашу репутацию и честь славного имени, которое вы носите.
Леди Л. искоса взглянула на него, и легкая улыбка коснулась ее губ. Ça va être assez marrant[5], – подумала она и удивилась, как быстро приходят на ум французские выражения, употреблять которые случалось ей довольно редко.
Они прошли через просторный голубой салон, где висели картины Тициана и Веронезе, совершенно продрогшие в музейной стерильности, особенно нестерпимой из-за высоченных потолков и пышного убранства. Не зал, а высеченный в камне гимн Великобритании, и столь же громоздкий, как оригинал. Дворцы, что возводил угрюмый Ванбру, служили ему средством излить свою ненависть ко всему живому, радостному, светлому и легкому; по счастью, прожил он не очень долго и не успел настроить их так много, чтобы Британские острова под тяжестью его творений опустились на дно морское. Леди Л. храбро вступила с ним в бой, но проиграла: тщетно все ее итальянские обманки, все Тьеполо и Фрагонары пытались придать легкость толстенным стенам, Ванбру победил, Глендейл-хаус по-прежнему был для англичан предметом восхищения и гордости, а его архитектура – воплощением духа и традиций нации. Должно быть, несмотря на годы, прожитые в этой стране, леди Л. оставалась слишком женственной, чтобы ценить по достоинству величие, монументальность и прочность, она предпочитала гению талант и вовсе не требовала от искусства и от людей, чтобы они спасали мир, пусть просто делают его немного приятнее. В искусстве ей нравилось то, что ласкает взгляд, а не шедевры, пред которыми следует почтительно склоняться. Гении, возлагающие душу и тело на алтарь бессмертия, напоминали ей идеалистов, готовых ради спасения мира разрушить его до основания. Сама она давно свела счеты с идеализмом и идеалистами, но скрытая рана так и не зажила, и она на всю жизнь сохранила на них un chien de sa chienne[6] – одно из ее любимых словечек, которое ей так и не удалось перевести на английский.
Они спустились по широким ступеням парадной лестницы и вошли в каштановую аллею. До павильона, окруженного дикими зарослями, надо было пройти метров восемьсот, то были ее личные угодья, куда не допускался ни один садовник. Эти домашние джунгли были ей милее всех самых роскошных садов, которых она навидалась за всю жизнь. Здесь вольготно рос бурьян, тропа едва виднелась среди буйного кустарника и колючей ежевики и каждое лето свободно расползались по земле плебейские полевые травки.
День клонился к закату, тени деревьев в аллее и на скошенных газонах удлинялись; листья еще выглядели вполне зелеными, свежими, но под лучами солнца проступала зрелая бронза. Парк был тщательно ухожен и подстрижен. Симметричные цветочные узоры вокруг пруда, кусты чайных роз сорта “английский файв-о-клок” (весьма подходящее название), посаженные на подобающем расстоянии один от другого и издающие благородно-сдержанный аромат, мраморные Венеры в стыдливых драпировках и купидоны, навевающие мысли не столько об алькове, сколько о детском садике, лужайки, только и ждущие неспешных игроков в крокет, – леди Л. настолько привыкла к этому безукоризненно упорядоченному мирку, что он давно не раздражал ее своей благонравной пошлостью. Она каждый день ходила через парк в свои джунгли, не обращая на него внимания. Однако около пруда она остановилась и улыбнулась паре черных лебедей, которые тотчас заскользили к ней по покрытой кувшинками глади, достала из кармана хлебные корки – у нее всегда был с собой запас хлеба для лебедей и орехов для белок – и бросила величественным птицам. Две грациозные шеи изогнулись, два клюва погрузились в воду, и тут же эти до крайности эгоистичные создания медленно поплыли прочь, даже не помышляя о благодарности, – они позволили вам любоваться собою, вот и будет с вас! За это царственное безразличие леди Л. их и любила, она знала: таким все принадлежит по праву. Проводив взглядом лебедей, она вздохнула и сказала:
– Предупреждаю с самого начала, Перси, это будет любовная история. О, я так и знала! Не пугайтесь, мой друг. Обещаю не слишком вдаваться в детали… Если все же вам станет неловко, скажите – и я замолчу.