Старик Фицке принес телеграмму утром, Людмила распечатала ее и прежде всего взглянула на подпись – так и есть. Наконец-то! Глубоко вздохнув, словно ей вдруг не хватило воздуха, она внимательно прочитала текст: «Роберт пробудет Мюнхене три дня проездом из лазарета зпт остановился Швабинг Конрадштрассе 10 тчк Агнесса». Людмила прикусила губу, глядя на заснеженную линию гор вдали, под бледно-голубым февральским небом. Что ж, вот и пришел наконец ее час…

Фицке не торопился уезжать – топтался тут же, разглаживая усы, бормоча что-то о холоде и о том, что не худо бы сейчас выпить подогретого пива. Людмила сбегала за кошельком, сунула старику несколько алюминиевых монеток и спросила, ходят ли сегодня поезда на Мюнхен. Почтальон выразил сомнение (путь, кажется, еще не восстановили), но сказал, что если ей непременно надо ехать, то это можно устроить – туда едет кузнец и, пожалуй, сможет прихватить ее с собой.

– Спросите у него, господин Фицке, – сказала Людмила, – мне очень нужно!

Через полчаса красный велосипед снова подкатил к калитке и старик, заметно уже навеселе, крикнул, что пусть Трудль будет готова к двум часам – кузнец обещал заехать.

Людмила быстро собралась, уложила в чемоданчик самое необходимое. Кое-что пришлось оставить, чтобы не возбуждать лишних подозрений, хотя она была почти уверена, что больше сюда не вернется. Нужно было еще отпроситься у хозяйки: беженки, живущие и работающие в крестьянских хозяйствах, по своему правовому положению были приравнены к наемным работницам и свободно располагать собой не могли. Фрау Каспар сначала и слушать не стала – что это она себе воображает, тут столько работы, а ей в Мюнхен понадобилось, но в конце концов сдалась и угрожающе объявила только, что вычтет у нее за все дни прогула.

В половине третьего к воротам подкатил тарахтящий трехколесный грузовичок с пристроенной сбоку черной колонкой газогенератора. Кузнец, круглолицый сорокалетний инвалид в вылинявшем горно-егерском кепи с козырьком, выбрался из кабины и открыл дверцу справа, поправляя что-то на сиденье.

– Полезай, Трудль, – сказал он, – тут я тебе одеяло подмостил, меньше будет трясти. А то подушки ни к черту. Ну да поедем потихоньку, торопиться некуда…

– Я тоже не спешу, – согласилась Людмила. – Только вы сможете там подвезти меня по адресу?

– Подвезем, – кивнул кузнец, забираясь на место и умащивая между педалей свой протез. – И адрес разыщем, если дом еще стоит. А то ведь может быть и так, что ами наведаются туда раньше нас, э? Ну-ну, не бойся, со мной не пропадешь, я везучий…

Грузовичок долго чихал и сотрясался, прежде чем двинуться с места, потом благополучно выехал на мюнхенское шоссе и прибавил ходу.

– По делам едешь или так? – спросил кузнец.

– Получила телеграмму от знакомой, – сказала Людмила. – Пишет, что ее брат приехал в Мюнхен, – может быть, узнаю что-нибудь о своих. Они были вместе.

– Всех, что ли, растеряла?

– Да, вот так получилось…

– Отыщутся, – сказал кузнец и сунул за щеку коричневую плитку жевательного табака. – У меня вон у жены свояк тоже пропал еще в сорок втором в Африке, а месяц тому пришло письмо через Красный Крест – в плену сидит. А мы уж и похоронить успели. Может, и твои отыщутся. Если живы, конечно. Траур-то по ком носишь, по отцу?

– Нет, по мужу, – не сразу ответила Людмила.

– Вон что… Я почему подумал – колечка-то нет, вот и не скажешь, что замужем.

Некоторое время ехали молча, потом кузнец спросил:

– Муж твой… в России, верно, остался?

– Нет, он погиб в Берлине.

– Во-он что. Скажи на милость, выходит – кому где судьба… Он что же, служил там?

Людмила молча кивнула. Кузнец пососал табак и сплюнул, высунув голову наружу.

– А меня обкромсали на Восточном. Еще в сорок первом, под Москвой. Я же говорю – я везучий. Нога пропала к свиньям собачьим, это верно, но зато учти – в России я был всего четыре месяца. А другие? Представляешь, проторчать там всю кампанию – и чтоб тебя убило или покалечило под конец… Этого и врагу своему не пожелаешь. А мне повезло. Нога что? Танцевать я свое оттанцевал, а работать можно и так. Даже детишек делать. Младшая-то у меня в прошлом году родилась…

Путь оказался долгим. Грузовичок несколько раз останавливался с заглохшим мотором, кузнец вылезал, ругаясь, возился под капотом или шуровал в топке, подкидывая туда чурок. Правая стенка кабины нагрелась от газогенератора, было душно, Людмила расстегнула пальто. Медлительность путешествия выводила ее из себя; кузнецу она сказала, что не спешит, сказала просто так, решив почему-то, что это более конспиративно – не проявлять нетерпения. Но нетерпение и тревога росли с каждым километром, приближавшим их к Мюнхену. Зачем ее вызвали? Какое задание она получит – настоящее, серьезное или, может быть, просто хотят что-то узнать? Нет, вряд ли стали бы вызывать из-за пустяков… Ну что он, в самом деле, так тащится, лошадьми и то было бы скорее!

Короткий февральский день быстро шел на убыль. К окраинам Мюнхена они подъехали уже в сумерках, движение здесь было более оживленным, стали попадаться велосипедисты с прицепами, военные грузовики, легковые машины с укрепленными на крыше газовыми баллонами; кузнец, опасаясь аварии (все ехали без огней), вел теперь свою колымагу и вовсе черепашьим шагом. Увидев наконец впереди первый трамвай, Людмила вздохнула с облегчением.

– Знаете, я, пожалуй, здесь сойду, – сказала она торопливо, застегивая пальто. – Я совсем забыла – мне еще в один дом надо зайти, тут совсем близко…

Кузнец свернул к тротуару, затормозил. Людмила расплатилась с ним талонами на табак и вылезла из душной кабины, кузнец достал из кузова ее чемоданчик.

– Ну, счастливо, Трудль, – сказал он, не преминув по своему баварскому обыкновению шлепнуть ее пониже талии. – Эх и добрый же товар! Обратно вместе поедем или как? Я возвращаюсь завтра, так что скажи, куда заехать, если нужно.

– Нет, спасибо, я еще не знаю, надолго ли здесь задержусь…

На трамвайной остановке она расспросила, как проехать в Швабинг, на Конрадштрассе; добираться пришлось долго – это оказалось на другой стороне Изара, возле университета. Было уже около семи, когда она подошла к мрачному особняку, чернеющему в глубине заснеженного сада. На звонок открыла укутанная в шаль старушка.

– Простите, – сказала Людмила, стараясь говорить спокойно, – мне нужен господин Роберт…

– Какой еще господин Роберт?

– Понимаете, я получила телеграмму – здесь указан этот адрес, – телеграмму от Агнессы…

– А, – сказала старушка неприязненно. – Идемте, я провожу…

Не сняв пальто, с чемоданчиком в руке, Людмила последовала за ней. В доме было так холодно, что изо рта шел пар. Они миновали несколько темных комнат, потом дверь открылась в освещенную. Здесь было немного теплее. Возле пристроенной к камину круглой железной печурки сидел в инвалидном кресле на колесах тощий старик в пальто и натянутой на уши вязаной лыжной шапочке с помпоном. Людмила опешила – она представляла себе своего подпольного руководителя совсем иначе.

– Здравствуйте, товарищ Роберт, – сказала она.

– Я никакой не Роберт! – раздраженно провизжал старик. – И никогда не имел чести состоять в «товарищах»! Меня зовут Лангмайер, Гуго Лангмайер! Телеграмма при вас?

Людмила протянула ему телеграмму, ничего не понимая и начиная уже опасаться, нет ли тут ловушки; но если этот нервный господин Лангмайер мало соответствовал ее представлению о подпольщике, то и на гестаповца, пожалуй, он походил еще меньше.

Старик прочитал телеграмму, скомкал и сунул в печку.

– Садитесь, – разрешил он. – Садитесь и грейтесь. Пальто можете не снимать, все равно собачий холод. И если позволите, я бы хотел видеть ваши документы…

Людмила раскрыла чемоданчик и протянула Лангмайеру конверт со своими бумагами.

– Садитесь же, – повторил тот, изучая ее удостоверение личности. – Так, так… Гертруда Юргенс, стало быть. Марта! Марта! – закричал он пронзительным голосом.

Появилась та же закутанная старушка.

– Знакомьтесь, – сказал хозяин, – моя экономка, фрау Марта…

– Очень рада, – сказала Людмила.

Экономка что-то пробормотала, бросив на гостью неодобрительный взгляд.

– Марта, молодой даме надо согреться. В доме есть спиртное?

– Вы, видать, совсем уже спятили, – ответила фрау Марта.

– Так. А бульонных кубиков не осталось?

– Кубики есть.

– Тогда не откажите приготовить чашку горячего бульона.

Экономка поджала губы.

– Там их всего пять штук, – заявила она непреклонно.

– Спасибо, но я совершенно не голодна, – торопливо сказала Людмила, чувствуя, что краснеет. – И я даже не замерзла совсем, в машине было так тепло…

– Вас не спрашивают! А вы делайте, что приказано, старая вы зловредная ведьма! Хотите, чтобы у меня опять подскочило давление?

Экономка, ворча, удалилась.

– Раньше таких жгли на кострах, ко всеобщему удовольствию, – заметил Лангмайер. – Совершенно книжный персонаж… из «Malleus Maleficarum»…[26] Так вот что, уважаемая! Хочу объяснить ситуацию: я в ваших делах никакого участия не принимаю, но жилище мое, увы, давно превратилось в дом свиданий. То и дело кто-то приезжает, день и ночь таскаются всякие темные личности… ваши «товарищи», надо думать, – добавил он с ехидством. – Вот и вы теперь.

– Я могу уйти. – Людмила пожала плечами. Куда ее, в самом деле, прислали? Старик явно помешан.

– Сидите уж, раз явились. Сколько вам лет?

– Двадцать один, как и по документам.

– Да, да… Солидный возраст, солидный и, главное, вполне разумный. Но ничего, уважаемая, не огорчайтесь, некая Жанна была моложе. Это просто ассоциация, не примите за намек – только что упомянули о кострах… Ваш Роберт явится завтра. Зачем вы ему понадобились?

– Я сама еще не знаю, господин Лангмайер.

– Ничего, узнаете. Уж они для вас что-нибудь придумают! А на Марту не обращайте внимания, поворчит и перестанет. Только не забудьте, прошу вас, отдать ей завтра свои карточки – она будет выстригать по мере надобности. Неизвестно ведь, сколько вы здесь пробудете.

– О, простите, я не сообразила, сейчас отдам…

– Не важно, это не к спеху. Сейчас она принесет ваш бульон, выпейте и отправляйтесь спать. В комнате не топят, но Марта снабдит вас периной.

– Пожалуйста, не беспокойтесь обо мне, господин Лангмайер, я не замерзну. Вы слушаете Лондон? – спросила она, увидев на каминной полке маленький приемник.

– А что мне прикажете слушать – Берлин?

– Нет, я только хотела спросить, какие новости. В Мариендорфе у меня не было возможности слушать радио, а газеты…

– Что конкретно вас интересует?

– Ну, например, где сейчас Восточный фронт.

– Восточный, вы сказали? Восточный фронт, уважаемая, уже на Одере – под Бреслау и Франкфуртом, на севере он под Кёнигсбергом, на юге – в Будапеште. Такова общая картина. Что еще? Рузвельт и Черчилль прибыли в Крым, на конференцию «большой тройки». Это, пожалуй, главная новость. Любопытно, до чего они там договорятся… Под Бреслау, кстати, Одер русские уже перешли – создали плацдарм на левом берегу. Да что Одер! Жуков и на Изаре будет раньше Эйзенхауэра, да смилуется над всеми нами Господь Бог…

Утром, когда она проснулась, за окном шел мокрый снег, в комнате было очень холодно и пахло нежилой сыростью. Людмила повернула голову – на выцветших обоях висела дешевая репродукция «Сикстинской Мадонны», ниже было прикреплено распятие с чашечкой для святой воды и заткнутой за него веточкой букса. Людмила не отрываясь смотрела на литографию и вспоминала посещение картинной галереи с профессором в мае или июне сорок второго года. Он долго рассказывал ей тогда про эту картину, она мало что поняла – было много незнакомых выражений, специальных терминов…

Где-то за стеной бормотало радио, Людмила прислушалась: «…на Западном фронте подвижные соединения вермахта в течение ночи на восьмое февраля успешно отражали тяжелые атаки канадских войск, перешедших в наступление на Нижнем Рейне, в секторе Нимвеген – Клеве…» Нехотя выбравшись из-под перины, она умылась ледяной водой, которая едва сочилась из крана. Вошедшая без стука фрау Марта кислым тоном пожелала ей доброго утра и пригласила завтракать.

Лангмайер сидел у печки в том же виде, в пальто и вязаной шапочке; можно было подумать, просидел так всю ночь. Рассеянно поздоровавшись, он протянул руку к стоящему на каминной доске приемнику и усилил звук. «…За саботаж оборонных мероприятий военно-полевым судом приговорены к смертной казни бургомистр Бреслау Шпильгаген, бургомистр Кёнигсберга Флетер, полицай-президент Бромберга Залиш. Приговоры приведены в исполнение. В Бромберге за пораженческие настроения разжалованы и направлены в исправительный батальон бургомистр Эрнст, советник магистрата Кюн, крейслейтер НСДАП Ромм…»

– Непоколебимый германский дух! – фыркнул Лангмайер, выключая приемник. – Садитесь к столу, Гертруда.

Людмила села, фрау Марта поставила перед нею большую чашку того же «Магги» (запас кубиков, похоже, за ночь увеличился) и тарелку с двумя скупо намазанными маргарином ломтиками серого хлеба. Лангмайер, стащив с головы лыжную шапочку, сложил перед собою ладони, стал беззвучно шептать, опустив морщинистые черепашьи веки. Потом принялись за еду. Людмила с аппетитом выпила горячий бульон, не без сожаления вспомнив обильные завтраки в Мариендорфе. Лангмайер ел не спеша, тщательно пережевывая черствый хлеб.

– Когда должен прийти Роберт? – спросила Людмила.

– Обещал утром. Вам так не терпится? – Лангмайер ехидно улыбнулся. – Успеете, уважаемая. Туда не опаздывают… было бы, как говорится, желание. А вас, вижу, хорошо разагитировали. Что ж, метод не новый. И даже на первый взгляд эффективный – до определенного, как бы это сказать…

Бормотал он себе под нос, не глядя на гостью; трудно было понять, рассуждает ли он сам с собой или ждет, чтобы разговор был поддержан.

– Какой метод, простите? – переспросила Людмила на всякий случай.

– Ну вот этот. – Лангмайер сделал жест в ее сторону. – Использование инстинкта самопожертвования! Церковь когда-то широко применяла этот метод, но потом отказалась. И знаете почему? Потому что церковь строит на века; а на таком фундаменте ничего по-настоящему прочного не воздвигнуть. Дело в том, что, по сути, это ведь даже не инстинкт. То, что мы называем инстинктом, есть неосознанная биологическая необходимость: лишите живое существо возможности следовать инстинкту, и оно погибнет. Или погибнет род, если говорить об инстинкте его продолжения.

– Боюсь, я не очень понимаю, господин Лангмайер…

– Естественно! Будь вы способны понять, вас тут не было бы. Но когда-нибудь поймете… может быть. Если вам повезет на этот раз! Когда-нибудь вы поймете, что стремление к самопожертвованию – состояние экстатическое, а экстаз выгорает быстро. Это своего рода взрыв психики, поэтому на него нельзя опираться, если хочешь мыслить перспективно. Нацисты попытались основать на этом всю систему отношений между государством и личностью… и когда-то это действовало. О да, еще как действовало! На первых порах. А теперь? Вы же слышали передачу. – Он пренебрежительно кивнул в сторону приемника. – И дело не в том, что они проиграли эту войну; предположим, они ее выиграли – ценой жизни целого поколения, которое пожертвовало собой, с готовностью пошло на смерть. Однако история-то на этом не остановится, значит возможна и следующая война, – а кто же, позвольте спросить, захочет снова жертвовать собой? Захочет ли еще одно поколение? Весьма сомнительно. А третье, уважаемая… – Лангмайер погрозил Людмиле пальцем, словно она несла ответственность за нарисованную им мрачную картину, – уж третье-то поколение – внуки тех, кто умирал за фюрера под Москвой и Сталинградом, – эти внуки наверняка пошлют всё к черту. Всё решительно пошлют, начиная с самого понятия «государство»… И наверное, будут правы. Потому что государство, которое использует гигантский аппарат пропаганды для того, чтобы в своих корыстных целях привить оболваненному народу психоз массового самопожертвования, – такое государство ничего иного не заслуживает…

Покончив с завтраком, он отъехал обратно к камину, натянул на уши шапочку и закурил, бережно ввинтив в длинный резной мундштук половинку разломленной сигареты. Фрау Марта начала убирать посуду, Людмила вызвалась ей помочь, но та сказала, что обойдется без помощниц. Едва она успела, составив на поднос пустые чашки и тарелки, выйти из комнаты, как раздался прерывистый тройной звонок.

– А вот и ваш долгожданный товарищ Роберт, – объявил Лангмайер и взялся за ободья своего кресла. – Не откажите в любезности, Гертруда, открыть вон ту дверь… Покорнейше вас благодарю, дорогая. Нет-нет, не надо, я сам!

Хозяин дома выехал. Прикрыв за ним двери, Людмила стояла посреди комнаты, и сердце ее билось так же, как забилось вчера утром при виде подписи «Агнесса» на телеграмме. Наконец-то сейчас она все узнает…

Довольно долго никого не было. Потом дверь без стука раскрылась – другая, не та, через которую уехал Лангмайер. Мужчина неопределенного возраста, с подколотым английской булавкой пустым левым рукавом, с порога улыбнулся Людмиле.

– Здравствуй, Труде, – сказал он, идя к ней. – Как живешь? Привет тебе от Агнессы…

– Здравствуйте, – прошептала она. – Это вы – Роберт?

– Да, он самый. Гм… вот, оказывается, ты какая…

Он подал ей руку с той же широкой приветливой улыбкой, но глаза его не улыбались – они смотрели оценивающе и настороженно, может быть даже недоверчиво. Людмила под этим взглядом почувствовала себя неловко.

– Какая «такая»? – спросила она, стараясь держаться непринужденно.

– Слишком молодая, пожалуй… Ну ладно, увидим. Телеграмма тебя не испугала?

– Я четыре месяца ждала ее, товарищ Роберт…

– И за это время для тебя ничего не изменилось? Может быть, ты ответила несколько необдуманно тогда, в разговоре с Агнессой?

– Я тогда сказала фрау Крумхоф – у меня было время обдумать этот вопрос задолго до разговора с ней…

– Так, так… – Роберт обернулся, услышав за дверью шаркающие шаги экономки. – Тетушка Марта!

– Ну, чего тебе? – ворчливо спросила та, заглянув в комнату.

– Горячего кофейку не найдется? Я, видишь ли, не успел позавтракать.

– Кофе нету, а «Магги» могу дать.

– Еще лучше! А бутерброды у меня с собой.

Роберт подсел к столу, достал из кармана пакетик в вощеной бумаге.

– Ты уже ела? – спросил он.

– Да, спасибо, мы завтракали…

– Я вот не успел – с утра на ногах. Ну, как тебе здесь?

Людмила пожала плечами.

– Господин Лангмайер странный немного, – сказала она, понизив голос. – Он ведь не коммунист?

– Нет, что ты! Фанатичный католик, мы для него – временные союзники. Но человек очень неглупый… несмотря на вздорные поповские идейки. И главное, честный. Был когда-то судьей, а после принятия «Нюрнбергских законов» сразу подал в отставку…

Фрау Марта принесла большую чашку того же пахнущего сельдереем бульона – Людмиле начинало уже казаться, что в этом доме ничем, кроме «Магги», не питаются. Роберт развернул свой пакет и принялся за еду.

– Так вот, Труде, какое получается дело, – сказал он. – Как ты насчет того, чтобы вернуться в Дрезден?

Людмила решила, что ослышалась.

– В Дрезден? – переспросила она. – К проф… к фрау Ильзе?

– К кому? А-а… нет, нет. Чего ради? Нам нужен человек на «Заксенверке», на должность переводчика в лагере восточных рабочих. Там, видишь ли, существует организация, но связь ее с нашими товарищами может надежно идти только через переводчика.

– Неужели там никто не знает языка?

– Да нет, дело не в этом! Немцам запрещено общаться с восточными рабочими – ну, естественно, в цеху всегда можно украдкой перекинуться словом-другим, – но речь идет о прочной, постоянной связи. Понимаешь? Только переводчик может иметь постоянное общение и с русскими, и с немцами, поэтому мы всегда стараемся подсовывать на эту должность своих людей, но откуда их взять? Очень немногие из наших товарищей знают русский, а восточных рабочих на должность переводчиков, как правило, не берут.

– Почему же не берут? Мне предлагали быть переводчицей.

– Когда?

– Еще дома, когда регистрировалась в трудовом управлении, а потом уже здесь, в Германии, в Дрездене. Как только туда привезли – в начале сорок второго года.

– Да, тогда еще брали, позже появились какие-то новые инструкции на этот счет. И потом, другое – из «восточных» мало кто владеет немецким в достаточной степени. Словом, послать туда некого, поэтому и вспомнили о тебе… С кадрами у нас беда, понимаешь. После двадцатого июля так все прочесали…

– Коммунисты ведь, я слышала, не участвовали?

– Что из того? – Роберт пожал плечами. – Там уж не разбирали – кто участвовал, кто не участвовал. Имя Тельмана тебе известно?

– Странный вопрос, товарищ Роберт.

– Ну так вот – он-то уж никак не мог участвовать, поскольку сидел в Бухенвальде уже десять лет, однако и его казнили в августе – заодно, так сказать.

– Как, разве Тельмана казнили? А я и не знала… – Людмила помолчала, потом спросила: – Товарищ Роберт, я все-таки не очень понимаю – компартия всегда была в Германии такой сильной: как же могло получиться, что немецкие рабочие поверили Гитлеру?

– Положим, поверили ему далеко не все рабочие, – возразил Роберт, шумно прихлебывая бульон. – Но кое-кому он головы заморочил, тут ты права. Что далеко ходить – был у меня братишка младший. Он с детства все авиацией увлекался, просто помешан был на этом деле, и самой его святой мечтой было научиться летать. А тогда, в начале тридцатых, это было не так-то просто сделать. Имелся у нас в городе клуб планерного спорта, да только спорт этот был тогда самым что ни на есть господским – все равно что держать верховую лошадь или ездить в Альпы, чтобы побаловаться слаломом. Бешеных денег это стоило, летать на планере; сама понимаешь, рабочему пареньку оставалось только снизу любоваться… Ну ладно, а потом – Гитлер уже был канцлером – прибегает раз Карл-Гейнц со своей работы, он учеником работал в механической мастерской, и кричит, что его записали в планерный кружок и это ни пфеннига теперь не стоит, а все оплачивает государство… Соображаешь, какая механика? Словом, занимался он в этом клубе, потом освоил моторное пилотирование, пошел в летное училище, окончил одним из лучших. Присвоили ему офицерское звание: лейтенант люфтваффе. Попробовал бы кто при нем слово сказать против нацистов! Я-то, понятно, пробовал, и не раз, но куда там. Без фюрера, говорит, я так и проторчал бы всю жизнь у верстака, а он дал мне все, о чем только можно было мечтать… С начала войны до сорок второго года мы не виделись, а потом – меня уже демобилизовали в таком вот виде – приезжает он в отпуск, довольный такой, «железку» получил за Крит… Опять у нас с ним разговора не получилось. Теперь, говорит, только вот добьем русских, Англия тогда сама лапки кверху, а с Америкой мы договоримся. Летом сорок второго была у нас с ним эта встреча – его как раз на Восточный перебросили из Африки; и я ему сказал: посмотрим, говорю, как это вы русских будете разбивать, ты-то России еще не нюхал, а я побывал с Готом под Тулой. Да, и через полгода приходит вдруг матери такая бумага: бывший лейтенант Карл-Гейнц Фрелих расстрелян по приговору военно-полевого суда за трусость и пораженческую пропаганду. Ну, трусость – это они пусть другим рассказывают, братишка у меня был отчаянный из отчаянных. А насчет пропаганды дело другое. Конечно, сознательно вряд ли он ее вел; просто, думаю, дошло наконец и до него, что к чему, ну он и высказался где-нибудь… без околичностей. Я позже говорил с одним из его сослуживцев; так они, оказывается, летали в Сталинград – туда возили боеприпасы и продовольствие, а оттуда забирали раненых. Неудивительно, что у Карла в конце концов сорвало резьбу… видеть все это своими глазами – тут и самый осторожный не утерпит, а брат был вообще человек отчаянный, самого черта не боялся.

– Да, – сказала Людмила, помолчав, – трагическая история.

– Таких историй тысячи. Хотя многие, конечно, так и померли, ничего не поняв. А я к чему это вспомнил – ты вот спросила, почему, мол, немецкие рабочие поверили Гитлеру… Много тут было причин, Труде, с ходу не разберешься. Ну ладно! Значит, с этим твоим делом: обсуждали мы твою кандидатуру долго, были довольно веские соображения и против, не скрою. Но все же решили попробовать – если ты, конечно, не передумала.

– Я уже сказала – нет. Но вы уверены, что я справлюсь?

– Мы на это очень рассчитываем. И верим тебе.

– Спасибо, товарищ Роберт. Только я вот не знаю… Конечно, мне очень хотелось бы вернуться в Дрезден, но я ведь оттуда сбежала, и в трудовом управлении должна была остаться моя карточка…

– Твое досье оттуда изъято, об этом позаботились прежде всего. Кроме того, теперь ты будешь там проходить по совершенно другому отделу – раньше ты была «восточная работница», теперь ты немка. Ничего общего! Ну а если тебя смущает отсутствие опыта такой работы, то ведь каждый из нас когда-то пришел в подполье неопытным, верно? Решать самой тебе ничего не придется – тобой будут руководить люди, которые давно умеют это делать. От тебя потребуется одно: точно выполнять инструкции! Так, ладно… – Роберт посмотрел на часы. – Можно считать, мы договорились?

– Да, конечно! – горячо заверила Людмила. – А когда мне…

– Жди, ты все получишь, как только будет готово. А пока сиди тут, отдыхай, из дому не выходи, с Лангмайером на политические темы лучше не спорь. Это такой казуист, охмурит – сама не заметишь… Есть у тебя еще какие-нибудь вопросы, может быть – просьбы?

– Одна, если можно.

– Выкладывай, – разрешил Роберт, складывая аккуратно разглаженную вощеную бумажку из-под бутербродов.

– Понимаете, это на всякий случай… Я вам напишу один адрес – русскими буквами, разборчиво, – и вы просто сообщите туда после войны, если… со мной что-нибудь случится.

– Ну, девочка, ты совсем, видно, того. – Роберт, глядя на нее сожалеюще, посверлил пальцем свой висок. – Представь, что я вот сейчас выхожу отсюда и меня берут на улице, а потом находят при мне адресок, разборчиво написанный русскими буквами. Соображаешь последствия?

– В самом деле… Простите, я не подумала!

– Вот это тебе прежде всего надо будет освоить: хорошенько думать, и думать вовремя. Иначе с тобой и впрямь «что-нибудь случится». И очень скоро! Ну ладно, ладно, это уж я тебя пугаю, все будет в порядке, не волнуйся. Чей адрес хотела дать – родителей?

– Да, мамин…

– Все будет в порядке, – повторил Роберт. – Ну а если что – война все-таки, мало ли как может обернуться, – мы сообщим… потом. Настоящее твое имя нам известно, откуда тебя привезли в рейх – тоже знаем, так что… Но ты об этом не думай! – Он подмигнул ей ободряюще. – Выше голову, товарищ, в Дрездене тебя все время будут подстраховывать…

Она прождала два дня, а на третий – одиннадцатого февраля – утром явился паренек в серой униформе флакхельфера[27].

– От Роберта, – сказал он, хмурясь от старания выглядеть суровым, и вручил плотный конверт. – Здесь направление на работу, вы сдадите его в отдел кадров «Заксенверке», а также железнодорожные билеты и разрешение на въезд в протекторат.

– Но зачем мне, простите, въезжать в протекторат? Роберт сказал, что я еду в Дрезден!

– Так точно, через Вену и Прагу. Это дольше, но безопаснее – те линии бомбят реже. Ваш поезд – Штутгарт – Вена, сегодня в двадцать один тридцать, с вокзала на Орлеанплац. Знаете, как туда доехать? Отсюда любым трамваем до площади Одеон, а там пересядете – вам укажут на какой, налево, через Хофгартен. В Дрездене остановитесь по адресу, который Роберт вам дал. Вы его запомнили?

– Да, да, конечно.

– Вам надо будет сойти с поезда в Штрелене, это последняя остановка перед…

– Спасибо, я очень хорошо знаю Дрезден. Роберт просил что-нибудь передать?

– Нет, только сказал, что желает успеха. И я тоже!

Еще больше нахмурившись, флакхельфер почтительно пожал протянутую Людмилой руку, покраснел до корней волос и вышел.

На вокзал Остбанхоф Людмила приехала заранее. Поезд из Штутгарта опаздывал, в залах ожидания было не протолкнуться, и она сидела на перроне на своем чемоданчике, совершенно окоченев от холода.

– Алло, Трудхен, – раздался рядом простуженный голос. Вздрогнув от неожиданности, Людмила подняла голову – перед ней стоял ее аугсбургский знакомец «Джонни» Гейм.

Вид у юного аристократа был плачевный – куцая не по росту коричневая шинель тодтовца, огромные ботинки и зеленая солдатская пилотка, для тепла отвернутая краями на уши.

– Боже, на что ты похож! – воскликнула Людмила. Она встала и протянула Гейму руку, которую тот поцеловал, элегантно изогнувшись. – Все-таки, значит, ты выбрал это?

– Как видите. – Он вздохнул и показал нашитую на левом рукаве пониже локтя черную полоску с белыми готическими буквами: «Deutscher Volkssturm – Wehrmacht», отдал честь и попытался щелкнуть каблуками своих гигантских штиблет. – Фольксштурмист второго призыва Гейм – по приказанию!.. Вот так-то, моя дорогая. Как говорится, из двух зол… Здесь хоть есть некоторые шансы – нас все-таки отправляют на Западный. А вы куда перебазируетесь? И что вы вообще делаете в Мюнхене?

– Я, вероятно, буду здесь жить… а сейчас еду к одной родственнице – в Вену.

– Ах, Вена, – опять вздохнул Гейм. – Какой это был сказочный город до аншлюса! Однако вы совершенно замерзли, пойдемте, я угощу вас так называемым эрзац-глинтвейном, разумеется безалкогольным.

Он поднял ее чемоданчик и вкрадчивым движением взял Людмилу под руку.

– Еще вчера я был счастливым обладателем целой бутылки коньяка, – сказал он. – Но перед посадкой в эшелон, во время проверки личного имущества, наш группенфюрер заглянул ко мне в рюкзак и, хотя бутылка была тщательно завернута, все же ее обнаружил. В таких случаях солдату остается только предложить начальству угощение. Словом, коньяка у меня больше нет, а группенфюрер теперь со мной на «ты».

– Но Джонни! Если ты пьешь коньяк с генералами, неужели тебе не могли по знакомству выдать хотя бы приличные сапоги? Потому что штиблеты у тебя совершенно как у Чарли Чаплина.

– Дорогая, вы заблуждаетесь. Группенфюрер в фольксштурме – это отнюдь не то, что в войсках СС. У нас группенфюрером зовется командир группы численностью до девяти человек.

– Ах вот что. Я думала, ты вращаешься в высших сферах.

– Нет, с некоторых пор стараюсь их избегать.

– Это и есть ваш поезд? – спросила она, увидев за немытыми окнами вагона несколько унылых физиономий.

– Да, целый эшелон старичья. Торчим тут уже пять часов, всем на потеху… Знаете, Трудхен, единственное, что меня отчасти примиряет с баюварами, – это чувство юмора. Берлинцы, конечно, тоже за словом в карман не лезут, но уж если выскажется мюнхенец… Сейчас я вам покажу, как аборигены отреагировали на появление нашего «народного» воинства… выразив заодно и свое отношение к разговорам насчет нового чудо-оружия, с помощью которого доктор Геббельс хочет ко дню рождения фюрера разом покончить с армиями противника как на Западе, так и на Востоке. Сейчас увидите – это, кажется, тот вагон…

Дойдя до следующего вагона, он остановился и сделал приглашающий жест. Людмила не смогла удержаться от смеха: на зеленой стенке были ясно видны следы крупной и плохо стертой надписи мелом: «Statt neue Waffen – alte Affen»[28].

– Ну как? – спросил Гейм. – По-моему, это великолепно – суметь в пяти словах так исчерпывающе охарактеризовать наше положение. И при этом, заметьте, автор ничего не преувеличивает: большинство моих товарищей по оружию начинало свой боевой путь еще под Верденом. Видели бы вы этих мафусаилов! Пока я являюсь самой молодой обезьяной в эшелоне, но говорят, что на месте нас усилят пополнением из школьников. И может быть, даже школьниц, что было бы еще приятнее. Согласитесь, только фюреру могла прийти столь гениальная идея – сочетать юную отвагу с мудростью старцев…

– Ты поосторожнее, – негромко сказала Людмила, – у баварцев есть чувство юмора, согласна, но среди шпиков может случайно оказаться и не баварец…

Болтая, они дошли до киоска, где продавали согревающие напитки, и стали в длинную очередь.

– Как поживает Гудрун? – спросила Людмила, вспомнив лагерную приятельницу Гейма.

– Поживает – это не совсем то слово, я бы сказал, – ответил он. – Но вообще, надеюсь, с ней все в порядке. Она ведь даже не успела особенно нагрешить – по нынешним-то масштабам!

– Не понимаю. Где она?

– Кто может сказать это с уверенностью? – Гейм пожал плечами. – В раю, надо полагать. Она погибла в ноябре – ну да, ровно через две недели после вашего визита в лагерь. Вы же слышали, был террористический налет на Аугсбург – потом даже Геббельс приезжал.

– Бедная девочка… Не зря, выходит, она так боялась. Что – весь лагерь разбомбили?

– Нет, лагерь цел. Дело в том, что она в тот вечер была у меня на Катариненгассе и мы пошли в бункер. А бункер получил прямое попадание. Ну, некоторым удалось выбраться наружу, в том числе и нам, и наверху ее убило у меня на глазах…

Они едва успели выпить по стакану «глинтвейна», по вкусу похожего на горячий морс, как радио объявило о прибытии венского поезда, и в толпе ожидающих началось смятение. Гейм подхватил чемоданчик, и они тоже побежали. «Внимание, внимание, – хрипло каркал громкоговоритель под сводами вокзала, – скорый поезд Штутгарт – Вена прибывает на седьмую платформу, отъезжающим приготовить проездные документы…»

Длинные коричневые пульманы уже катились вдоль перрона, плавно замедляя ход. У дверей сразу образовалась свалка.

– Придется подождать, – сказал Гейм, – сейчас вас просто затопчут. Пока попрощаемся, Трудхен.

– Всего доброго, Джонни, – сказала Людмила. – Желаю тебе всего самого доброго и постарайся дожить до конца войны…

– Это, боюсь, будет не так просто, но я постараюсь, – заверил он. – Хотя бы ради того, чтобы уехать из этого сумасшедшего дома, этой проклятой взбесившейся Европы. К счастью, у меня есть родственники в Соединенных Штатах и даже, кажется, в Аргентине. Ну, идемте, я вам помогу забраться в Ноев ковчег…

Очутившись наконец в тамбуре, Людмила помахала Гейму рукой, получила в ответ меланхоличный воздушный поцелуй, и бравый фольксштурмист медленно поплыл назад вместе с перроном. Прижав к груди чемоданчик, Людмила стала пробираться в коридор, со страхом думая о предстоящем путешествии.

Скорым штутгартский поезд был лишь номинально – он то и дело останавливался, иногда подолгу простаивая на перегонах. Пассажиры, в большинстве военные, относились к этому философски, видно было, что они уже давно разучились спешить куда бы то ни было. Они ели, пили, удушливо воняли эрзац-сигаретами, рассказывали бородатые анекдоты про Геббельса. Людмила до полуночи простояла в коридоре, едва держась на ногах от духоты и усталости; потом какой-то подвыпивший артиллерист начал громко поносить своих камрадов, чьи свинячьи зады благополучно нежатся на мягком, тогда как за дверью купе торчит молодая женщина в трауре – явно вдова солдата. Камрады расчувствовались, освободили место и даже предложили угощение, от которого Людмила отказалась.

Утром была пересадка в Вене. Поезд на Прагу уходил с другого вокзала через несколько часов, Людмила сдала чемоданчик на хранение и вышла пройтись. Было довольно тепло, но пасмурно, как и в Мюнхене; безоблачное небо она в последний раз видела, когда уезжала из Мариендорфа, а все последние дни земля была надежно укрыта низкой облачностью. К счастью, подумала Людмила, а то еще и под бомбежку можно было бы угодить. После мрачного полуразрушенного Мюнхена Вена выглядела почти мирным городом, развалин было мало, толпа казалась беззаботной, война напоминала о себе лишь плакатами. На стенах белели листы с черным распластанным орлом: рейхслейтер Борман призывал германских женщин и девушек вступать в фольксштурм, дабы оборонять священную землю фатерланда. С афишной тумбы, круглой и старомодной, вероятно помнящей «веселую Вену» престарелого короля-кесаря, смотрели героические – крупным планом – лица в киверах наполеоновских времен: рекламировался новый фильм УФА «Кольберг», недавно впервые показанный на Атлантическом фестивале в осажденной американцами Ла-Рошели. Тут же был расклеен приказ о мобилизации жителей Вены на строительство оборонительных рубежей: русские были в полутораста километрах отсюда, у Эстергома.

Людмила рассчитывала приехать в Дрезден утром тринадцатого, но поезд, вышедший из Вены после обеда, к утру не добрался и до Праги. Здесь еще чаще были остановки, и почти на каждой в вагон входил патруль – начиналась проверка документов. Иногда это была военная полиция, иногда полевая жандармерия, иногда агенты гестапо в штатском – все почему-то в кожаных пальто и офицерских сапогах, в одинаковых тирольских шляпах. Иногда мимо купе проходили военные в незнакомой форме, с бело-красными шашечками на рукаве. Соседка объяснила, что это «глинковцы» – словацкая полиция.

Пассажиров в этом поезде было сравнительно мало, почти исключительно немцы. Безлюдными – если не считать серо-зеленых мундиров – выглядели и пробегавшие мимо станции с чешскими названиями. Протекторат казался вымершим. Интересно, где сейчас Зойка, подумала Людмила.

Севернее Праги снова была зима, пятнами лежал снег на пустынных полях, часовые у мостов кутались в шинельки, приплясывали на месте, поворачиваясь спиной к ветру. На одной из остановок Людмила купила газету – обозреватель туманно писал о «сговоре большевиков и плутократов» в Ялте, заметки сообщали о новых террористических налетах, о тяжелых оборонительных боях за Кюстрин, о беспримерном нордическом мужестве защитников Будапешта. «Когда-то нам с Таней представлялось, каким сплошным праздником будут последние месяцы войны», – подумала Людмила, опустив газету и глядя на безрадостный ландшафт за окном. Что ж, вот они – эти последние месяцы… А для нее все только начинается. Не поздновато ли? Таня, наверное, стала подпольщицей тогда же, сразу… Впрочем, что считаться. Одних война призвала раньше, других позже, дело ведь не в этом. Важно, как ты откликнешься на этот призыв и что сможешь сделать, ведь и в самый последний день войны кто-то совершит подвиг, кто-то погибнет, кто-то окажется трусом…