Жандармы Черняева вкупе с военной контрразведкой оказали большую помощь в чистке рядов Корпуса. Несколько десятков английских агентов схвачены и как минимум дюжина осталась незамеченной, обзаведясь ненавязчивыми поклонниками из числа рыцарей плаща и кинжала.

Сколько шпионов проскочило дырявый невод контрразведки, бог весть. Фокадан предполагал худшее, весьма скептически относясь к талантам российских спецслужб и весьма уважительно к английским. Сталкивался как со спецслужбами Российской Империи, так и Британской, так что судил по личному опыту.

Времена отечественных Штирлицев ещё впереди, да и то… Как показал развал Союза с массовым предательством верхушки оного, возможности русской разведки и контрразведки сильно преувеличены. Попаданец всерьёз считал Андропова креатурой Запада, да и как можно считать иначе, если все прорабы перестройки выдвинуты лично бывшим главой КГБ?

Встретиться с Черняевым вне официальной обстановке получилось только две недели спустя, после чистки рядов и обустройства на новом месте. На Западном Фронте вялотекущее противостояние с позиционным тупиком – на первый взгляд, да и на второй тоже.

Фокадан, прекрасно зная о лихорадочной подготовке грядущего наступления, в очередной раз поразился противоестественному отбору, сохранившемуся в России даже после свержения императорской власти.

– Борюсь отчаянно, – угрюмо ответил Черняев на вопрос, прогуливаясь с другом по парку Сан-Суси, – только недавно ситуация стала выправляться, да и то исподволь, окольными путями идти пришлось. Ставил подходящих людей на направления, где они могли показать себя ярко. В основном Балканы, там дельный офицер с лидерскими качествами легко может обзавестись отрядом лично преданных гайдуков.

– Народ там специфический, – согласился Алекс, – не столько в идеи верят, сколько в Вождей.

– Да. Могут легко уйти из отряда дельного офицера просто потому, что тот не соответствует каким-то критериям, предъявляемым к вождям. Через Балканы и действовал по большей части. Сам понимаешь, брат[1583], проще повысить в чине и должности человека, который проявил себя ярко. Когда за спиной отряд в пару сотен или даже тысяч лично преданных головорезов, да контролирует территорию на зависть иному германскому княжеству, даже традиционалистам сложно сказать слово против.

Фельдмаршал хмыкнул чуть смущённо, заложив руки за спину, и добавил:

– Наверное, только ты поймёшь… Без ложной скромности, но я талантливый полководец и дипломат. Но какая была бы у меня судьба в Императорской России? Александр, по сути, лично тянул меня наверх. Знаешь, сколько раз меня пытались подставить, подсидеть, оговорить? Поверишь ли, со счёта сбился! И ведь покровительства императора не боялись!

– Понял тебя, брат, – задумчиво кивнул попаданец, – талантливых людей в Росси много, даже наверху. Вот только беда в том, что наверх пробиваются только те, кто готовы сами себя загнать в узкие рамки.

– Да! Валуева ведь взять, умнейший человек! Образованный, работяга какой… и ведь сам послушно в стойло влез, работал строго от и до, по предписанным канонам. До министра дорос и ничего изменить не пытался. Думаешь, не понимал, что менять всю Систему нужно? Пусть даже в рамках монархии, но менять. Не осмеливался! Министр! Хвала всем богам, что всё-таки осмелился…

Алекс промолчал, несмотря на социалистические взгляды, к происходящим в России событиям относился очень болезненно. Сохранить монархию… да боже упаси! После подсчёта, во что обходится содержание императорской семьи, Великих Князей (включая воровство с невероятным, истинно Великокняжеским размахом), Двора и… прочего, поднимать вопрос восстановления монархии никто не хотел.

Просто очень уж не вовремя грянул передел власти. После войны куда бы лучше, но… тогда Хунта не смогла бы взлететь, стать спасителями отчества. Нельзя сказать, что честолюбие их однозначно к худу. Возможность провести нужные, но непопулярные реформы или полезный закон, у спасителя отечества выше. Но и хвалу возносить не тянет.

– Странная ситуация, – сменил Фокадан тему, – ожидал после чистки увидеть британских агентов, соблазнённых британским гражданством и местами в колониальной администрации, ан нет. Всё больше тех, кто искренне ненавидит англичан, но ещё больше ненавидит меня, как социалиста. Дескать, если бы не мои идеи, то всё было бы хорошо. Как раньше. Не могу понять их логику…

– Есть такое дело! – Хохотнул собеседник, – переворот англичане учинили, земли и прочее имущество у предателей вовсе не ты отбирал. Но виновен социалист, ату его!

– Это наверное что-то глубинное, из недр подсознания, – попаданца потянуло на философию, – я не виноват в их бедах, но я олицетворяю их как сторонник социализма. Да! Ты как ухитряешься проводить подготовку к наступлению? Знаю ведь, что проводишь, но не вижу.

Фельдмаршал самодовольно (имеет право!) усмехнулся и потянулся, не торопясь с ответом.

– Точно не видишь? – Лукаво спросил он.

– Балканы! – Озарило Алекса, – ну точно! Всех вождей туда… не просто проявить себя, верно? Боевые отряды из местных… а точно местных? Что-то мне подсказывает, что гайдуков немецкого происхождения как бы не больше, чем болгарского и сербского!

– Верно, – улыбнулся Черняев улыбкой обожравшегося сметаны кота, – гайдуки там ныне специфические. Местных тоже принимаем, но если ранее мои немцы да русские офицеры в соотношении один к десяти воевали, то ныне пополам разбавлены.

– Лучше меньше, да лучше, или немцев у тебя побольше стало? – Прищурился Фокадан.

– Всё сразу, – не стал отнекиваться собеседник, – гоняю сейчас по горам, обучая наиболее перспективных из местных и вырезая мелкие гарнизоны турок… и вообще.

Это вообще много сказало попаданцу. Явно не только турецкие гарнизоны, но и мусульманские селения зачищаются под шумок. Ну да, гайдуки они такие… злобные, особенно если освобождают жизненное пространство. Бегут мусульмане с Балкан и если бы султан предоставил беженцам хоть какую-то помощь в размещении, побежали бы куда быстрей.

Развивать тему Фокадан не стал. Черняев пусть и друг, но такой… в рамках. Помимо немецких княжеств, подвластных фельдмаршалу де-факто и вассальных России де-юре, у Михаила Григорьевича появилась реальная возможность одеть корону. Да не игрушечную по сути корону одного из немецких княжеств, а настоящую.

Такие слова, как королевство Югославия при штабе главнокомандующего попаданец слышал постоянно. Сербия, Черногория, Македония… по некоторым оговоркам можно понять, что насчёт Болгарии вопрос ещё открыт. То ли она станет отдельным царством под личной унией[1584] Черняева, то ли войдёт в состав империи Югославия, ещё неизвестно.

А ещё краем уха услышаны слова Фракия[1585]. Так штабные называли область европейской части Турции, давным-давно омусульманенную.

Словом, планов громадьё, и не только у самого фельдмаршала. Офицеры из его окружения лелеяли мечты стать крупными землевладельцами и титулованными особами в новой Империи. Вставать перед этим паровозом у попаданца нет ни желания, ни сил. Сметут.

При этом, вот парадокс (!), Россию они видели именно Республикой. Наверное потому, что в большинстве своём не были там ни титулованными особами, ни крупными землевладельцами.

Алекс уже сталкивался с таким выборочным мышлением ещё в САСШ. Люди, обиженные на лендлордов в Старой Европе, с большим удовольствием начинали копировать поведение и методы ненавидимых ими лендлордов в Новом Свете. При этом нередко поддерживая борцов за свободу на покинутой исторической родине и давя злобных бунтовщиков и преступников на родине новой.

Парадоксов новые лорды не хотели видеть. Дескать, тамошние лорды влезли наверх исключительно преступным путём и вообще несправедливо. А я, ставший богатым здесь, получил это богатство по праву.

Так же и русские офицеры Черняева, среди которых хватало выходцев из крестьян и дворян во втором-третьем поколении, искренне сочувствовали угнетаемому народу в России, намереваясь стать помещиками на Балканах. Но разумеется, это совсем другое дело!

* * *

Кэйтлин прошлась вдоль строя, вглядываясь в глаза вытянувшихся перед ней взрослых людей. Момент откровенно театральный, позаимствованный у отца. Тот не раз объяснял дочке всю важность пиара.

Досье на каждого из помилованных новым правительством каторжников лежало у Кэйтлин Лиры Фокадан на столе ещё неделю назад. Все ненужные или хотя бы сомнительные личности ещё на въезде в Москву направлялись в иные отстойники.

– Шаг вперёд, кто хочет работать и готов мне подчиняться, – сказала она с железной (многократно отрепетированной) уверенностью, – остальным будут предоставлены меблированные комнаты с полным пансионом, оплаченные на месяц, да материальная помощь на покупку нормальной одежды – тем, кто нуждается.

Строй бывших каторжников зашевелился, вперёд вышло порядка тридцати человек из сотни. Ничем не показывая разочарования, Кэйтлин кивнула спокойно и отдала распоряжение. Меблированные комнаты сняты здесь же, неподалёку от Казанского вокзала. Здесь же баня и всё, что нужно людям после длительного пути.

* * *

Отец оставил её за старшую перед выступлением на фронт. Подчиняться ребёнку захотели не все, ушёл приват-доцент Землин, неплохой химик; инженер Яблоков, несколько студентов и добрая половина мастеровых. Да и позже выявились любители играть в серых кардиналов, пытаясь давить на неё авторитетом взрослых.

Зря… характер у Кэйтлин железный, да и воспитание специфическое. Отец давно объяснил ей, что возраст сам по себе не значит ничего, по мере старения приходят болезни и морщины, но никак не ум. Важен жизненный опыт, образование, интеллект. Одни к двадцати годам готовы вести за собой полки и ставить заводы, другие и к пятидесяти ведомые, а уровень навыков и знаний оставляет желать лучшего.

С бунтовщиками разбиралась с подростковым максимализмом, жёстко и авторитарно. Проблем с оставшимися не возникало, да и московские промышленники с купцами стали разговаривать с ней на равных. Не сразу, пришлось показать не только характер, но и деловую сметку.

Но то москвичи, привыкшие при Республике к необычностям, а то – каторжники, приехавшие из далёкой Сибири. По дороге они успели почитать прессу, наслушаться самых диковинных историй и столкнуться наяву с такими удивительными вещами, как свобода вероисповедания и отмена сословных ограничений… но не все прониклись.

Кэйтлин и сама прониклась не сразу, сильно удивившись решению отца.

– Может, кого-нибудь более… компетентного? – Нерешительно спросила она. Отец отложил в сторону бумаги и потёр переносицу, часто моргая красными, воспалёнными от усталости и недосыпа глазами,

– Некого! – Прозвучал неожиданный ответ, – сама посуди, времена ведь ныне в России такие интересные, что САМ Менделеев политикой занялся!

Кэйтлин не слишком поняла пиетет отца перед учёным[1586], но обратилась в слух.

– Люди с амбициями делают ныне головокружительные карьеры, или по крайней мере, питают на это надежды.

– Кажется, я поняла тебя. Они если и пойдут куда, то разве что на крупное предприятие, где можно быстро взлететь? Но ведь и наши мастерские под контролем Хлудова, Бакланов и Черняева, или я что-то упускаю?

– Упускаешь тот факт, что мы не производство и свои таланты они могут показать только как исполнители. Нет серьёзного производства, а значит, нет и масштаба. Изобретательские же амбиции они так же вынуждены держать в рамках, необходимых мне и только мне. Никакой свободы творчества, никакого расходования бесконтрольных средств.

– Угу… то есть люди амбициозные могут попытаться отстранить меня от дела, а после и от патентов?

– А так же заняться своими, несомненно «более важными» опытами, расходовать бесконтрольно средства и так далее.

– Студенты? – Уже из чистого любопытства поинтересовалась Кэйтлин, поняв логику отца и примерив на себя должность управляющей.

– У кого-то могут оказаться более глубокими знания по химии, физике или математике, но исключительно в узких рамках. Чисто инженерные задачи ты решаешь куда лучше большинства старшекурсников.

– Не потому, что я такая умная, – уточнила девочка, – а потому, что с восьми лет в твоей мастерской пропадаю.

– Какая разница? – Удивился отец, – главное результат! Тем более, тебе и объяснять ничего не нужно. Представь только, сколько мне нужно объяснять потенциальному главе, да сколько вводить в курс дела…

– И всё равно путаница будет, – кивнула Кэйтлин, – ладно, поняла. Соглашусь, но с одним условием – полномочия самые высокие, вплоть до права увольнять учёных и распоряжаться финансами.

– Как же иначе?!

Навалившаяся ответственность давила тяжёлым грузом, поначалу она не раз плакала, да не только ночами. А потом ничего, втянулась. Спасла текучка и тот факт, что все проекты по сути начаты и нужно просто следить, чтобы работники делали всё должным образом.

Неожиданно помогли московские староверы, относящиеся к Фокаданам с большим уважением. По какой-то причине они решили, что именно её отец причастен к отмене гонений на христиан старого обряда.

Регулярные посиделки со старцами за самоваром, во время которых обсуждались производственные и торговые дела, дали многое. Сперва старцы (многие из которых управляли немалыми капиталами общины) относились к Катеньке как к дочке хорошего друга. После же, убедившись в здравомыслии и знаниях Катерины Алексеевны, общение пошло на равных. Немного подчёркнуто на равных, но всё же.

С таким-то покровительством живо прекратились неувязки с поставками и сомнительное порой поведение мастеровых. Кэйтлин расплатилась с ними по чести, передав кое-какие армейские заказы в мастерские и заводы, принадлежащие староверам. Удачное сотрудничество вышло.