Сохранять благожелательное выражение на лице становилось всё сложней, но Алекс терпеливо играл, беседуя с неприсоединившимися. Русских и не очень русских дворян, не принявших смену власти, но и не пожелавших воевать за прежние привилегии на одной стороне с предателями, достаточно много.

Далеко не все будущие эмигранты собрались под знамёнами Корпуса Конфедерации и тем паче не все они станут гражданами оной. Последнее скорее радовало попаданца, чем огорчало.

Какого-либо духовного родства с этими людьми не ощущал, как ни старался. Да и сложно ощутить, когда в разговорах мелькают порой милые подробности времён крепостничества – с гаремами из дворовых девок, возможность запороть непокорного или сдать его в солдаты. Милая пастораль, при описании которой у Алекса сводило скула от бешенства, а у большинства дворян на лицах появлялось выражение умиления и благодати.

– Какое же славное время было, господа, – вздыхали ревнители.

Сложно оставаться спокойным… но нужно. Даже не потому, что нуждается в эмигрантах для пополнения Корпуса, вот уже без чего обошёлся бы радостью! Нужно понимать, что как бы эти ревнители не противны, люди они в большинстве своём образованные. Станут ли они гражданами Конфедерации, Мексики или одной из стран Латинской Америки, не важно. Уровень образования, правильное происхождение и прочие факторы дадут им возможность претендовать как минимум на средне-высший класс, никак не меньше. Чиновники не самого низкого ранга, офицеры, преподаватели в престижных школах и ВУЗах, предприниматели, управляющие и плантаторы.

Не стоит портить отношения с весомыми людьми из-за личных антипатий. С будущей диаспорой, способной осложнить жизнь не только Фокадану, его потомкам и единомышленникам, но и всей кельтской общине.

К слову, люди эти в большинстве пусть и образованные, но не слишком умные. Иначе могли бы догадаться, что прошедший трущобы гость немного иначе воспринимает старые добрые времена.

Ревнитель старых добрых времён удачно пошутил и Алекс засмеялся негромко хорошо поставленным, актёрским смехом. Так, чтобы в уголках глаз появились морщинки, а губы чуть при открылись, показав белые зубы. Долго в своё время отрабатывал… зато действенно. Очень обаятельным становился Фокадан в такие секунды, а шутник начинал чувствовать приязнь к столь тонкому слушателю.

Ничего, ещё с полчаса и можно будет ехать назад, в лагерь. Зато предводители дворянства в очередной раз убедятся, что несмотря на социалистические склонности командира, правила игры он понимает и намеревается соблюдать. К слову, неправда.

Чем больше попаданец слушал такие вот разговоры, тем больше в его голове всплывали мысли об уничтожении дворянства как класса, под корень. И кое-какие подвижки в этом направлении уже есть…

* * *

Проводив взглядом тонкую фигурку Глеба, наравне со взрослыми бежавшим утренний кросс в полной выкладке, Фокадан вдохну. Вот ещё одна проблема…

Обнаружив в лагере мальчишку, удравшего на войну, вознамерился вернуть его домой, надрав хорошенько уши. Но аргументы приёмыша оказались достаточно вескими.

– Я не прошусь в первую линию, – горячо говорил Глеб, – стреляю не хуже других, но понимаю, что в окопах и штыковом бою подросткам не место. Не потому, что мы худшие воины, а потому, что взрослые будут неизбежно отвлекаться на нас, стараясь оберечь в бою, и гибнуть.

Фокадан только приподнял бровь, не говоря ни слова, опасаясь сорваться.

– Вестовой, денщик… да мало ли найдётся дел в лагере, не связанных непосредственно с битвой? Я хочу быть причастным к Великим Делам, да не когда-нибудь потом, а здесь и сейчас. Прогонишь… всё равно воевать буду!

Глянув в глаза Глеба, попаданец понял – этот будет. Из редких обмолвок складываются самые противоречивые картины его прошлого. Низкая грамотность контрастировала с достаточно правильной речью и прорывающимися господскими манерами.

Мальчик из хорошей семьи, по неведомым причинам оказавший на улице в достаточно раннем детстве или незаконный отпрыск служанки от барина? А может, просто покрутившийся при барчуке внучок дворника? Но господские манеры вот так, покрутившись, не приобрести. Будет знание манер, не более. Попаданец насмотрелся на разительные отличии в поведении разных социальных слоёв.

Лакея, пусть и потомственного, знающего о хороших манерах побольше иного провинциального дворянина, никогда не примешь за дворянина. Это вбивается – буквально. Снять картуз при виде барина, чуточку иная манера держать себя, речь… Много мелочей.

У Глеба при всех господских манерах вылезало внезапно знание крестьянской жизни и тут же – тонкий вкус человека, выросшего пусть не в роскоши, но и не в крестьянской избе.

Ясно лишь, что прошлое у приёмыша тяжелое – да такое, что вспоминать или не хочется… или опасно. Попаданец не допытывался, сам не без греха. Хочет мальчик взять на вооружение слова Ломоносова Я сам – знатный предок, так пусть.

Пусть повышает самооценку участием в Великих Делах. Научившись за три недели основам пехотной премудрости, приёмыш так же по верхам изучил артиллерию, сапёрное дело… ныне проходит службу санитаром. Выносить горшки мальчику не понравилось, но терпит, поскольку в госпитале его ещё и обучают. Перевязки, нехитрые наборы трав от больного живота, лечение мозолей, составление простеньких мазей. Пригодится.

Ничего дурного в том, что подросток не занимается ныне по школьной программе, Фокадан не видел. Жизненные уроки порой важней, особенно в таком возрасте. Да и математичка, физика и химия никуда не делись. Так же, как и русский язык, а с недавних пор ещё и ирландский.

С утра пару часов на кросс, бокс, борьбу и армейское фехтование[1563]. Потом работа и учёба в госпитале, ну а вечером – давай-ка, помогай приёмному отцу приводить в порядок бумаги на двух языках. Вот где математика требуется – с логистическими вычислениями да проверкой бухгалтерии. А там физика с химией армейского образца незаметно приплетаются… Да грамотным языком, без помарок! Иначе переписывать будешь… сынок.

* * *

Лос-Анджелес горел, издали видели редкие всполохи пламени и клубы едкого жирного дыма. В порту, под прикрытием артиллерийских оружий, высаживался английский десант.

Защитники города, несмотря на проявленное мужество и грамотно выстроенную систему укреплений, ничего не могли поделать против подавляющего численного и артиллерийского превосходства противника. Конфедераты отступали, огрызаясь от налетающих конных частей британцев, давая возможность уйти женщинам и детям.

Бросать родные дома всегда тяжело, а уж когда приходится делать это под нажимом красных мундиров[1564]… для ирландцев, составляющих большую часть населения, ещё и унизительно. Вдвойне унизительно, потому как собственно регулярных частей высадилось немного – части морской пехоты да немногочисленная кавалерия. Остальные – всё больше чернокожие из числа тех, кого несколько лет назад приютили в Канаде.

Хватало и вовсе уж экзотических для Америки типов в тюрбанах, одетых необыкновенно причудливо. Уходить от… этих? Глаза конфедератов белые от ярости, такого унижения они никогда не простят. Ни Англии, ни цветным.

Пока же солдаты и милиционеры пятились, разменивая свои жизни на время. Благо, колониальные части без поддержки красных мундиров не горели желанием бросаться в бой в слепой ярости прирождённых берсеркеров. Наткнувшись на сопротивление, негры и индусы тут же останавливались, принимаясь за вялую перестрелку, пока на помощь не приходили кадровые войска.

Конфедераты же при малейшей возможности переходили в контратаку, норовя сцепиться с преследователями на штыках. Нехватка патронов и русско-немецкая школа штыкового боя, внедрённая уже после войны Севера и Юга, сказывались.

– Полк, – без особых эмоций доложил вернувшийся разведчик.

– Кто?

– Чёрные, – выплюнул парень, зажимая порез на щеке, – врукопашную сцепился с авангардом, троих положил, пятеро разбежались.

– Боевиты как всегда, – смешливо сказала женщина чуть за тридцать в одежде медсестры, подходя ближе, – давай, Алан, зашью пока щёку. Маккормик и без тебя расскажет.

– Слабы духом, Хелен верно сказала, – подтвердил второй разведчик, – мнится мне, они и сами не больно-то рады, что их в армию загребли. И без того бойцы из чёрных, как из говна пуля… простите, мэм.

– Не извиняйся, – весело ответила женщина, зашивая щёку белому от боли Алану, – у самой старик такой ругатель, что привыкла уже. Да и верно ты сказал – вояки из них те ещё, позорище.

– Низшая раса… – начал тощий юнец с еврейскими чертами лица и виднеющимся в расстёгнутом вороте крестике.

– Ой, Леви… отмахнулся от него командир, – забодал ты всех со своими низшими-высшими, да поисками еврейского прошлого среди ирландцев[1565]! Среди чёрных есть и порядочные люди, смелые и умные – поверь потомственному плантатору, который ещё и в Африке бывал не раз. Зулусы, к примеру, храбрецы редкие, а эти… Ну что ты хочешь от бывших рабов и потомков рабов? Селекция! Да ещё и завербованных насильно…

Командир замолк, задумавшись о чём-то, подчинённые притихли. В миру Фриц Кеплер профессор колледжа и пользуется колоссальным уважением как за заслуги в прошлой войне, так и за светлую голову.

– Психологическая атака? Хм… почему бы и нет. Позже можно будет неплохо сыграть на психологии бывших рабов, а пока… Парни! Слушайте сюда!

Лицо профессора стал жёстким, присутствующие невольно подтянулись.

– Отступать надо так, – продолжил он, – чтобы они навек запомнили, что такое сражение с белым человеком. Сейчас, на эйфории от победы, они относительно боевиты и нам нужно напомнить черномазым[1566], что ещё недавно белые были их хозяевами. И были бы и дальше, если бы мы нуждались в том! Драться, парни, нужно так, чтобы эти обезьяны в атаку могли только ползти, подпихиваемые в жопы штыками красных мундиров. Никак иначе!

Короткая речь воодушевила бойцов, посыпались солёные шуточки. Кеплер коротко бросил вестовым несколько фраз и те умчались вперёд. Рота милиционеров продолжила отступление, цепляясь за каждую складку местности. Почти все – люди в возрасте, прошедшие ещё войну Севера и Юга. Немногочисленная молодёжь, не попавшая под программу мобилизации в силу возраста или здоровья, натаскана ветеранами на зависть солдатам иных европейских армий. Маршировать, понятное дело, они умеют похуже. Но что качается стрельбы, рукопашного боя и ведения войны малыми мобильными группами – разве что казаки милиционерам Конфедерации фору дадут.

Полчаса спустя, отступив за это время едва ли не на милю, бойцы наткнулись на подготовленные укрепления, сделанные пусть и на скорую руку, но вполне добротно.

– Гражданские стараются, – коротко объяснил майор, – я приказал как можно больше ставить таких вот полевых укреплений. Чем больше их будет, тем меньше потерь у нас и больше у врага. Да и время выиграем.

– К соседям гонцов бы послать, – осторожно высказалась Хелен, поправляя кобуру револьвера – в плен к цветным, а особенно женщинам, попадать не стоит[1567] – были уже случаи убедиться.

– Уже, – хмыкнул Кеплер, – и дороги приказал за собой перерывать – хоть какое-то препятствие для кавалерии и повозок. Далеко ушли?

– Нет, – хрипло отозвался разведчик, – хвост обоза всего в паре миль.

– Нормально. Ладно, парни… и женщины, занимаем позиции. Полчасика продержимся, а больше нам и не нужно.

Милиционеры, перешучиваясь юмором смертников, принялись сноровисто обживать окопы и устраиваться за завалами из деревьев. Несколько умелых охотников из тех, у кого наличествовал бездымный порох, потрусили вперёд, поближе к наступавшим чёрным частям. Такие спецы да в тылу врага многое натворить могут… пока не обнаружат.

Двадцать минут спустя показался авангард преследователей.

– Неожиданно, – пробомотал майор, – тюрбаны? Сикхи, что ли? Нет, те вроде в Индии, там сейчас замятня… Эрзац[1568]-части? Похоже.

Сикхи… или кто ещё, но атаковать они начали грамотно, идя редкими волнами и тут же залегая, пробежав всего несколько шагов. Казалось, редкие хлопки выстрелов не смогут остановить эти волны, но стреляли конфедераты метко, выбивая офицеров, сержантский состав и наиболее инициативных рядовых.

Пять минут спустя, преодолев за это время пару сотен метров, эрзац-сикхи остановились и залегли, ввязавшись в бестолковую перестрелку. Часть ополченцев успела занять возвышенности и устроиться на деревьях, так что долго носители тюрбанов не продержались. Ещё двадцать минут… и они побежали.

Попытки белых офицеров остановить бегство, убивая из револьверов лучших спринтеров, увенчались успехом, индусы остановились и снова залегли. В дело тут же вступили снайперы КША, выбивая открывшихся офицеров. К чести британцев, они не дрогнули и продолжили выполнять свой долг, снова поднимая подчинённых в атаку.

Ситуация повторилась ещё дважды и сикхи остановились на расстоянии менее чем в сто метров.

– Каждого четвёртого положили, – громко сказал майор, – неплохой результат, как по мне. Рота полк остановила!

– Патронов бы побольше и хрен бы они прошли, – в тон отозвался старый Том Харли – не лучший представитель рода человеческого, решивший Хотя бы умереть правильно, раз уж жил как скот.

– В штыки пойдём, – отозвался Леви с несколько истеричным весельем, – Моего отца ребе проклял за то, что тот в христианство перешёл, а если я отступлю сейчас, то меня отец проклянёт! За нами женщины и дети, моя Ривка тоже в обозе… что с ними будет, если эти дотянутся до них, рассказывать нужно?

Лица посуровели и ополченцы начали примыкать штыки и проверять, как легко выходят из ножен полусабли и тесаки. Индусы завыли тем временем что-то непонятное речитативом и кинулись в атаку. На сей раз они шли не волнами, а сплошной стеной, не пытаясь залечь.

Конфедераты выпускали пули со всей возможной скоростью, не боясь промахнуться. Да по такой толпе и промахнёшься… Вот уже кое-кто привстал на колено, готовясь перейти в рукопашную. Хелен, белая как мел, крепко держит револьвер обеими руками.

– Рр-ра! – Донеслось сзади.

– Наши! Разрази меня гром, наши! – Крикнул Харди.

Кавалерия смяла индусов сходу, не ощутив заметного сопротивления. Кеплер успел отметить странноватую, но несомненно эффективную тактику – впереди скакали всадники с обнажёнными саблями, сзади их страховали огнестрельным оружием. Время от времени напарники менялись.

– Капитан О,Салливан, – лихо отсалютовал подскакавший командир, – профессор?

– Боже, да их всего-то рота, – подумал изумлённо Кеплер, – впрочем, нас тоже.

Лихой командир кавалеристов тем временем превратился во вчерашнего студента, живо интересующегося возможностью послушать лекции.

– Ну хотя бы в полевых условиях, док, ваши лекции по палеонтологии я своим бойцам пересказываю, так ещё просят.

– Ух ты! – Пробасил здоровенный детина, осадивший коня, – никак сам проф? Капитан, ты о нём рассказывал? Рад познакомиться, профессор! Я Жан, Жан Шамьон из канадских французов. Это вы, значит, о динозаврах?

Выстоим, – понял Кеплер, машинально отвечая, – с такими-то людьми!

* * *

Командующий армией вторжения, генерал Джеймс Каннингэм, хмуро уставился на вошедшего адъютанта, медлившего с разговором.

– Никого нет, сэр, – сказал наконец адъютант, – никаких ключей от города, здесь попросту нет никаких жителей. Все ушли, сэр, даже стариков не осталось.

Кивком головы генерал отпустил подчинённого и с хрустом сжал челюсть, как только тот вышел. Новости очень плохие. О подобном только слышал, не сталкивался лично. Испанские партизаны и русские в наполеоновских войнах. Нехороший знак. Уничтожить промышленность Калифорнии и взорвать рудники в таких условиях будет сложно.

А главное – настрой местных. Такое решительно неприятие сотрудничества говорит о желании продолжить войну до самого конца. Английского. Этих не склонить к миру.