Прусские позиции уже взломаны артиллерией, но сил для нормального штурма маловато.

– Что-то у меня плохие предчувствия, – пробормотал Алекс, не отрывая глаз от перископа, – как бы не погнали нас в атаку.

Предчувствия оправдались, прискакал вестовой от эрцгерцога, с приказом поднимать всех, вплоть до последнего писаря. Фокадан только скрипнул зубами, вести своих людей в наступление решительно не хотелось. Если в обороне и мелких стычках его кельты поднаторели, то в наступлении нужны либо ветераны в большом количестве, либо люди с напрочь отбитым чувством самосохранения. Ну или немцы, боящиеся фельдфебеля больше, чем вражеских пуль.

От командующего дивизией, к коей временно прикомандировали Кельтику, пришёл отдельный приказ специально для Фокадана.

«– Наступать вместе со всеми, строго в колоннах[1086]. Кельтские перебежки запрещаю».

Полковник почернел лицом и в ярости хотел изорвать письмо начальника в клочья, но передумал и бережно спрятал за пазуху. Пригодится… не отомстить, разумеется – не та он величина, чтоб на эрцгерцога тявкать. Но и оставлять подобное без ответа нельзя. Бумажка пойдёт в архивы семейные или ИРА, это уж потом решит. Как-нибудь при случае, может быть десятилетия спустя, она может стать козырем на переговорах, переломить общественное мнение в нужную сторону, сформировать нужный ИРА образ.

Отдав команды, выстроил батальон в широких траншеях[1087], приставив к стенам множество лестниц. Закурил с невозмутимым лицом, чтобы занять подрагивающие руки.

– Сэмми!

– Да, полковник? – Отозвался молодой лейтенант с взрослыми глазам и лицом матёрого хищника, знакомый Алексу ещё по Гражданской Войне.

– Передай, чтобы вперёд не лезли. Если что, я приказал. Нам после боя ещё и в порядок всё приводить, мы как-никак инженеры. Будут у нас раненые, не будут, спрос один. Ясно?

– Ясно, полковник! – Молодцевато козырнул Сэм, сверкнув улыбкой, – передам!

Как ни ждали сигнала к наступлению, а получилось всё равно неожиданно. Вздрогнув, полковник ругнулся и сжал сигару зубами.

Солдаты, повинуясь приказам сержантов, уже карабкались наверх, топоча сапогами по деревянным перекладинам, и изредка оскальзываясь на грязи, оставленной предшественниками. Время!

Фокадан белкой взлетел наверх и выдохнул клуб дыма. Страшно, но страх привычный, который можно контролировать. Благо, от командиров хотя бы не требовали лично вести колонны в атаку. В критических ситуация это приветствовалось, но бравые вояки повсеместно нарушали устав, определяя каждую ситуацию, как критическую. Ну и гибли, оставляя солдат без командования. Зато лихо.

В Кельтике подобной дуростью не страдали ещё со времён Гражданской, а парочку офицеров, набравшихся подобной лихости у европейских коллег, Фокадан отослал на родину с позором, разжаловав предварительно в рядовые. Вряд ли они остались благодарны за формулировку в личном деле, выведенную красными чернилами: за выдающийся идиотизм и некомпетентность, но попаданцу плевать на моральные страдания суицидников.

– Хотите умереть, так снимайте с себя офицерские эполеты, да вперёд – в первых рядах! Там вы можете как хотите погибать – красиво, как в легендах, или с распоротыми кишками, воя в грязи. Но пока вы отвечаете за солдат, извольте бросить это бравирование собственной жизнью! Гибель командира в бою ведёт к растерянности и заминке. Даже командир взвода, погибший не вовремя, потянет за собой никак не меньше трёх рядовых, и это если в его взводе половина ветеранов. Ясно вам, орлы головожопые?!

На Фокадана из-за этого косились европейские офицеры, но никаких санкций не последовало. В личной храбрости полковника никто не сомневался, а что мешает проявлять молодчество подчинённым, так не он один.

– Чётче шаг! – Браво командовал Фокадан, направляя колонну сзади, – ноги ставим ровнее!

Простенькая, но вполне действенная хитрость: идти, как на параде. Когда наступаешь небольшими силами, это глупость смертельного масштаба. А так вот… да пусть обгоняют, зато мы ровно идём, браво! Пусть обгоняют.

– В бога душу… – заругался Алекс услышанным недавно у русского представителя загибом[1088], реагируя на артиллерийские снаряды. Артиллерия у пруссаков отменная, пожалуй лучшая в Европе. Духов говорил, что в Российской Империи не хуже, но врёт пожалуй. Ну или искренне заблуждается, не суть.

Она может быть даже лучше, вот только местами. А местами и не очень – попаданец прекрасно знает, что в отдалённых гарнизонах по сию пору стоят пушчонки, помнящие ещё Наполеона, если не Петра.

Единственное, что радовало в прусской артиллерии, так это её новизна. Пушки уже сейчас выше всяких похвал, а вот снаряды пока экспериментальные.

На лицо брызнуло красным и липким, даже экспериментальные снаряды могут убивать… Неожиданно вернулась вся полнота звуков, Фокадан осознал, что вот уже несколько минут почти ничего не слышал. Теперь же звуки вернулись, да по первости с избытком.

Свист пуль и снарядов, мерный топот ног, вколачивающих сапоги в ноябрьскую грязь, рокот барабанов, пение горнов и свистки младших командиров. Показалось даже, что слышит тяжело дыхание, тихую божбу[1089] и молитвы.

Убитых в батальоне мало… пока. Снаряды всё больше падают на передние ряды наступающих, Кельтике достаются только случайные.

– Бегом!

Сигнал горна сознание военного восприняло почему-то как словесный приказ. Трубачи батальона продублировали сигнал, и колонна рассыпалась на редкие цепи. Несмотря на приказ начальника и прямой запрет кельтских перебежек, солдаты в критический момент поступили так, как их дрессировали до этого несколько месяцев.

Кельты охотно падали в грязь, ничуть не беспокоясь о чести мундира и косых взглядах немцев. Впрочем, к инженерным частям в таких случаях не слишком придираются.

– Укрепления взяты, господин полковник! – Доложил прерывисто подбежавший Сэм, которого Фокадан присматривал себе в адъютанты.

– Наши?

– Не поспели, – даже не пытаясь выглядеть разочарованным, ответил валлиец с лёгкой улыбкой на запачканном грязью лице.

– Жаль, как жаль, – так же фальшиво отозвался такой же грязный полковник, – ну что ж, пойдём поглядим на фронт работ.

Выбитые пруссаки открыли фронт на Регенсбург, стоящий на слиянии Дуная и Регена, и являющийся одним ключевых городов региона. Теперь Кельтике предстояло переоборудовать позиции так, чтобы они угрожали городу.

– Флаг! Белый Флаг! – Радостно заорал кто-то из австрийцев, и Фокадан мысленно пожал плечами. Всё меньше работы.

* * *

Начало войны немецкое общество встретило с какой-то радостью, будто вскрыли наконец гнойник. Сейчас будет больно, но затем придёт облегчение. Даже неважно, чем закончится дело – победой Пруссии или Австрии с союзникам. Лишь бы закончилось.

Фокадан, услышав долгожданную весть, лишь поморщился, будто съел лимон с кожурой. Для него это чужая война, в которую ввязался по глупости.

Позиции ИРА в Баварии это может быть и укрепит, но сейчас попаданец отчётливо видел, что опытные интриганы подвели его к такому решению. Можно было отделаться формальным союзом, можно. Медики от ИРА, инструктора, не участвующие в боевых действиях, некобатанты[1090].

А теперь вот так. Бавария красиво получила не только почти два полка волонтёров, но и куда более весомую, чем хотелось бы, поддержку от КША. Вольно или невольно, но политики Конфедерации вынуждены оглядываться на мнение ирландских избирателей и уделять внимание волонтёрам в Баварии.

Если вспомнить, что основной поставщик хлопка в мире именно Конфедерация, ход получался очень красивым. Немало интересных политических и экономических сюжетов можно навертеть вокруг этого факта. Вот тебе и незаметные баварские спецслужбы, не имеющие громкой славы. Просто качественная европейская школа.

Хорошая мысля приходит опосля, задним числом Алекс нашёл немало сомнительных моментов, которые должен был увидеть.

– Политик, м-мать… умный-разумный, послезнание у него, людей умеет направлять. Подумать, что половина достижений держится на случае, а вторая на известности и харизме, не судьба. Зазнался. Далеко, ой как далеко до нормального аналитика!

Попаданец после осознания неприятной информации впал в другую крайность, занимаясь самоуничижением. Прекратилось это только после начала войны, на самоистязание просто не оставалось времени.

Кельтика сходу вступила в войну, но к счастью, поначалу именно как инженерная часть. Редкие стычки с австрийскими разъездами и передовыми частями закалили бойцов, а значимых потерь батальон не понёс. Ремонт мостов и дорог, строительство укреплений, наведение понтонов[1091] перед отступающими войсками.

Пруссаки словно задались целью продемонстрировать блицкриг[1092], достойный стать эталоном для учебников по тактике. Алекс невольно восхищался, немного понимая потрясающее мастерство прусских военачальников и выучку кайзеровских солдат. На ум приходила только одна аналогия – Спарта.

Марши по тридцать-пятьдесят километров в день, после которых полки Вильгельма сходу шли в бой и громили войска Германского Союза. Они умело пользовали железными дорогами, ведя порой бой с колёс, они… Словом, полковник Фокадан восхищался пруссаками.

Нельзя сказать, что в Германском Союзе солдаты вовсе уж скверные. По выучке они несколько уступали пруссакам, но не критично. Хуже с военачальниками.

Первую скрипку в Союзе играла Австрия, во многом при попустительстве Людвига, отстранившегося от дел военных. В Двуединой Империи[1093] при выборе полководцев, да и офицеров вообще, руководствовались прежде всего политическим раскладом. Умение воевать шло придатком, да и то не всегда, если повезёт.

Эрцгерцог Альбрехт Фридрих Рудольф Австрийский, герцог Тешинский, возглавлявший войска Германского Союза, считается хорошим военачальником, да и является таковым. Вот только против него стоит Мольтке[1094]. Попаданец, ранее весьма далёкий от военного дела, слышал о Мольтке немало лестного ещё в двадцать первом веке, а о герцоге Тешинском – ничего.

Назначение офицеров из-за принадлежности к каким-то политическим партиям, умения интриговать и национальности. Реалии Австро-Венгрии, этой лоскутной монархии[1095], таковы, что учитывать национальность любого управленца и офицера жизненно необходимо. Когда Алекс впервые услышал это, не поверил ушам.

Такая политика и в мирное время вызывала порой пробуксовку военной машины, а уж во время войны подобная политика мешала крепко. Словом, австрийская армия только-только не дотягивала до звания второсортной, причём скорее благодаря размерам и техническим новинкам.

Два месяца, и прусская военная машина захватила Чехию, добрую треть Баварии и немалую часть собственно Австрии. А потом пришли русские.

Попаданец прекрасно помнил тот день, когда пришло сообщение, что русские войска наконец-то пришли на помощь союзникам. Помощь немногочисленная, всего-то тридцать тысяч войск, стоявших в Царстве Польском.

Больше Российская Империя не могла выделить, чтобы не оголять границы и не допускать волнений в Польше, традиционно начавшихся после вступления России в войну. Чуда не случилось, пруссаков столь малыми силами не разгромили.

Никаких генеральных сражений не случилось, русский командующий напрочь отверг предложение эрцгерцога. Вместо этого русские начали применять волчью тактику, кружа вокруг пруссаков и выкусывая их части.

Блестящих спартанцев раздергивали по частям в малых сражениях, где редко-редко сходились в боях хотя бы полки. Начинающих мастеров блицкрига били лапотники. Привычно, без какой-то видимой удали или огонька, будто делая давным-давно надоевшую, но очень важную работу.

Фокадан пересёкся как-то с русским полком, разбирая понтоны за отступающими австрийцами. Русский офицер в запылённом мундире, с физиономией бабника, картёжника и пьяницы, на прекрасном немецком попросил его погодить.

Усталые русские солдаты быстро перебрались на другой берег. По пути они беседовали друг с другом на какие-то совершенно бытовые темы. Погода на немеччине, землица, стати той вдовушки, что давеча так смотрела. Ничего героического в их облике не наблюдалось. Обычные усталые мужики, в большинстве своём за тридцать, небритые и запылённые.

Через полчаса раздались звуки перестрелки. Попаданец дёрнулся было помогать смертникам, решившим устроить засаду прусскому авангарду[1096], но глянул на своих, ещё толком необстрелянных солдат, и остался на месте, ожидая остатки русского пехотного полка. Это всё, чем он мог помочь.

– Стоим, – с тоской сказал он офицерам, – подождём храбрецов.

Офицеры хмуро кивали, такой самоотверженный поступок впечатлял. Пожертвовать собой, чтобы помочь оторваться медленному обозу, спасая припасы и раненых – поступок настоящих воинов.

Час спустя настоящие воины перебирались обратно по понтонному мосту, причём едва ли их количество сильно уменьшилось. Немногочисленные раненые шли при поддержке товарищей, и снова никакой лихости в усталых солдатах не наблюдалось.

Мужики после окончания жатвы. Довольство, что тяжёлая работа наконец-то позади, и дикая усталость крестьян, готовых, если нужно, снова в поле.