— Я ничего с ней не делал, клянусь! — Я вскинул руки в знак капитуляции.

Громкий звук, похожий на удар метеорита о Землю, отвлек нас. Вспыхнул ослепительный свет; мне пришлось закрыть лицо рукой, чтобы не ослепнуть и не заработать головную боль от такой интенсивности.

Во мне затеплилась надежда, хотя я и знал, что это неправильно. Арья, скажи мне, что это ты.

Когда я снова открыл глаза, разочарование было даже более болезненным, чем утрата.

Мой взгляд упал на лазурные волосы Зевса, и нос мой непроизвольно сморщился; это было совсем не то божество, которое я ожидал увидеть.

Мед удивленно вдохнул: — Бог неба… что он здесь делает?

Тот приблизился — со сдержанным видом, напряженно расправив плечи. На нем не было ничего, кроме светлых брюк; его мускулистая обнаженная грудь была бледной, как беленая стена.

— Я пришел лишь поблагодарить принца-воина за то, что он положил конец битве.

Когда его глаза остановились на мне, я вскинул бровь. — С чего бы это?

Слишком много абсурдного случалось в этот день.

— Потому что именно благодаря тебе добро в очередной раз восторжествовало. — Лицо его оставалось серьезным, и мне показалось, он не слишком-то этому рад. — Твоя команда не смогла бы одолеть всех тех демонов без тебя, Данталиан.

— Силы не мои, они принадлежат Арье. Это благодаря ей мы сейчас здесь.

Он словно не слышал меня. — У нас есть для тебя дар.

Я нахмурился, чувствуя нарастающее раздражение. — Ты слышишь меня или нет, лазурный?! Я сказал: это был не я! — Я был на грани нервного срыва.

Я просто хотел пойти домой, хотя больше и не знал, где мой дом.

Зевс отвернулся и протянул руку к кому-то, кто выходил из леса. Когда я разглядел фигуру, у меня перехватило дыхание, а от замешательства закружилась голова. Я прекрасно узнал эти старческие морщины и потемневшие от ненависти глаза.

Её белые волосы отражали свет солнца, вернувшегося в город; её длинные одежды, суровый взгляд и высокомерие — будто весь мир лежал у её ног — забыть было невозможно.

Тревога накрыла меня волной: с этой женщиной у меня не было ни одного приятного воспоминания.

— Не беспокойся, она здесь лишь для того, чтобы снять твое проклятие. Мы, боги, хотим вознаградить тебя должным образом за то, что ты сделал, раз уж не можем сделать этого для… — Из приличия он не произнес её имя, и я ощутил мимолетное облегчение.

Всё это было чертовски абсурдно, будто я попал в дешевую комедию.

— Мне не нужна ваша награда! — Кажется, я прикрикнул слишком громко, потому что ведьма, которая и без того не питала ко мне симпатии, одарила меня свирепым взглядом.

— Тебе не нужна? — Зевс, казалось, разъярился, будто я его лично оскорбил.

Я прищурился. — Кажется, я ясно выразился.

— Послушай, демон, я понимаю, что…

Я грубо перебил его. — Нет, это ты ни черта не понимаешь. Как ты можешь понять, что значит потерять любимого человека из-за этой ебаной судьбы, когда ты просто задницу на троне просиживаешь?! Ты пальцем не пошевелил, чтобы помочь нам, чтобы помочь ей! — Ярость закипела во мне, лишая последних капель рассудка. — Если бы ты действительно понимал, как мне сейчас, ты бы вернул её мне.

— Всё работает не так. — Он печально вздохнул и жестом велел приблизиться существу — или, по крайней мере, одному из тех, — кого я ненавидел больше всех на свете.

— Ты получишь свой дар, Данталиан, у тебя нет выбора, — пробормотала она, не обращая внимания на мою боль.

— Вы ничего не понимаете!

Я в миллионный раз мотнул головой, не в силах представить, как жить дальше без неё, не понимая, зачем мне эта награда, если моя единственная награда — это она.

— Вы должны позволить мне спасти её, вы должны вернуть её назад!

Чем ближе подходила ведьма, тем дальше я отступал, но в какой-то момент, сам не знаю как, я снова оказался на коленях. Голова стала слишком тяжелой, затылок невольно опустился, но я продолжал выказывать протест.

Мне не нужен был этот проклятый дар. Мне было плевать на возможность целовать ту, в которую я влюблен, потому что после неё другой уже не будет.

Моё сердце принадлежало ей. Как и мои губы.

— Мне даром не нужна жизнь без проклятия, если её нет рядом со мной. — Я умолял их понять меня, но говорил тихо, потому что сил не осталось совсем.

Ведьма подошла вплотную. Собрать энергию, чтобы остановить её, казалось невыполнимой задачей; от самой этой мысли я бледнел. Поэтому я просто сдался.

Я так устал.

Она полоснула себя по ладони, и из неглубокой раны, возникшей самой по себе, потекла кровь — густая и будто живая, словно она кипела. Ведьма взяла мою руку в свою; её жар резко контрастировал с моим холодом. Она сделала то, что должна была, хотя и не выглядела при этом довольной.

Её голос доносился до моих ушей приглушённо, будто я находился в другом измерении. Я парил в собственной боли. — Данталиан, герцог Ада и ночной демон, предводитель тридцати шести легионов духов, я тебя прокляла — и я же тебя освобождаю.

Ветер коснулся моего лица, словно нежелательная ласка, и тяжесть осела в животе. Хотя то, что только что произошло, было пределом моих мечтаний, без неё в этом не было никакого смысла.

— Пожалуйста, — снова взмолился я, но тщетно.

Никто не собирался возвращать её мне, я это понимал. Просто не хотел принимать.

Она тяжело вздохнула, будто ей наскучила моя реакция на случившееся. — Мы ничего не можем для неё сделать, парень! Мертвые остаются мертвыми, и уж мне ли этого не знать. — Она бросила на меня последний испепеляющий взгляд и, закончив дело, удалилась, снова исчезнув среди высоких лесных деревьев.

Голос Зевса прозвучал чуть мягче: — Теперь я могу вернуться на Олимп, если вы не против…

Я остановил его. — Где Арья?

— С чего бы мне это знать, Данталиан?

— Потому что её тело исчезло прямо перед твоим приходом. Это не может быть совпадением.

Я отказывался терять последнюю крупицу надежды. Я был уверен, что рано или поздно она вернётся. Рано или поздно она ведь вернётся ко мне, так?

Он долго смотрел на меня, прежде чем ответить. — Иногда необходимо, чтобы всё шло именно так, как идёт, потому что иная версия была бы ещё хуже. Обрети покой в том, что всё закончилось наилучшим образом.

Не добавив больше ни слова, он развернулся и исчез так же, как и пришёл, оставив меня в той же пропасти боли и горечи, в которой я был мгновение назад.

Если даже боги ничего не могут сделать, значит ли это, что всё действительно кончено?

Я наконец позволил боли доломать меня. Позволил ей затопить меня изнутри и утопить; позволил ей швырнуть мне в лицо правду: это моя вина, что её больше нет.

Я это заслужил. Я заслужил эту боль и всё, что придет следом.

Моя рука скользнула в карман джинсов, и когда я нащупал фотографию, которую положил туда как талисман на удачу, я вытащил её. Я смотрел на её мокрые от дождя ресницы, на свои сияющие глаза и на её искреннюю улыбку — она смеялась над моим безумием.

Я бы всё отдал, чтобы вернуться в тот момент, где мы были ещё весёлыми и беззаботными. Я бы хотел получить ещё один шанс. Возможно, тогда я бы всё сделал правильно.

В глубине души я прекрасно знал, что больше не проживу подобных мгновений за всё то время, что мне осталось — будь то месяцы или годы.

Потому что правда в том, что, когда теряешь любимого человека, ничто больше не имеет прежнего вкуса.

Глава 34

Эразм

Я ВСЕГДА питал глубокую любовь к тишине.

Она была моей спутницей жизни на протяжении всего подросткового возраста. Я был тем самым одиноким парнем, которого можно было встретить во время прогулки в лесу, или тем, кто бродил по городу вечно с наушниками в ушах, даже когда не переставая лил дождь. Именно так меня и застали врасплох те демоны: они начали избивать меня ради забавы, и это продолжалось до тех пор, пока она не пришла меня спасти.

Помню, я подумал, что она — ангел, посланный мне Богом.

Она заботилась обо мне, она помогла мне вырасти и научила меня тому, что даже тишина способна говорить. Я обожал её ироничный тон, её нежный смех, шуточки, в которых она себе никогда не отказывала, и ту привязанность, которую она ко мне питала.

Она научила меня жить, а я научил её любить.

И как мне теперь быть, когда её больше нет, когда её нет со мной?

В тот день, когда она спасла меня от той банды демонов, я тут же поклялся ей в верности; я сказал ей, что буду защищать её любой ценой, даже если мне придется отдать за это жизнь, до её последнего вздоха. Но я этого не сделал.

Уже во второй раз именно она спасла меня. А я не смог сделать ничего, чтобы спасти её.

Мне казалось, что глубоко внутри, прямо в сердце, торчит острое невидимое лезвие, и всё же я был жив, мне всё еще было дозволено дышать, в то время как у неё эту возможность жестоко вырвали.

Я искал взглядом причину всего того, что с нами случилось.

— Клянусь, я тебя убью! — прогремел я, теряя контроль. Я уперся ладонями в широкую грудь Данталиана и отшвырнул его на несколько метров назад.

Он разрушил нашу жизнь с того самого дня, как стал её частью. Я любил его, я даже защищал его, пока он день за днем забирал у меня сестру.

Он не ответил на мои провокации и не стал защищаться, напротив — страдальческая гримаса на его смуглом лице лишь стала отчетливее. Тогда я понял, что его боль была точно такой же, как моя, больше, чем у кого-либо другого здесь. С той лишь разницей, что у него был выбор, но он сделал неверный шаг. Все эти месяцы у него была возможность избавить нас от тех страданий, что мы чувствуем сейчас, но он предпочел хранить в секрете причину, по которой снова сблизился с отцом.

Он держал свой план при себе, и я не мог не думать о том, что если бы Арья знала правду, знала, что он замышлял на самом деле, всё сложилось бы иначе.

— Эразм… — отчаянно пробормотал он, так и не подняв на меня глаз. Будто ему было стыдно это делать.

— Ты разрушил нашу жизнь, Данталиан! Ты мог сказать правду с первой секунды, мы бы нашли решение! Зачем ты это сделал? Просто… зачем? — В горле закололи шипы, а глаза наполнились слезами.

Я отчаянно искал это «зачем», которого, возможно, и не существовало вовсе.

— Я не знаю. Хотел бы я вернуться назад, хотел бы…

Я не дал ему закончить. — Теперь слишком поздно, понимаешь? Нужно было думать раньше! Как ты мог лгать ей всё это время, как мог лгать нам — тем, кто был к тебе так близок?

— Мне жаль. — Только в этот миг он поднял на меня свой опустошенный взгляд.

И я нанес ему удар кулаком прямо в лицо, потому что его «жаль» не вернет нам Арью.

Он и в этот раз не отреагировал — просто вытер тыльной стороной ладони кровь, потекшую из носа, и даже не поморщился от боли.

Он знал, что заслужил эти страдания, так же как и я знал: ему нравится их чувствовать. Ведь физическая боль, которая может зажить, куда лучше боли абстрактной, которая бьет тебя со всех сторон и от которой нет лекарства.

Порой даже время не помогает.

Он глубоко вдохнул; казалось, он умел правильно реагировать на жестокие удары, не показывая мучений. Обычно это заставило бы меня задуматься, но в таком состоянии я не обратил внимания. — Я никогда не хотел причинить ей вред, Эразм, веришь ты мне или нет. Я бы предпочел сдохнуть вместо неё. Знаю, мир мог бы обойтись без такого человека, как я, но не без такой, как она. Если бы я мог, я бы изменил ход судьбы любой ценой. Я бы сделал для неё что угодно.

— Я тебе не верю, — яростно бросил я.

— Ты должен мне поверить, Эразм. Хотя бы ты, прошу тебя. — Он выглядел таким изнуренным.

— С какой стати мне тебе верить, Данталиан? Ты знал гораздо больше нашего, как ты мог не знать, что таков был её план?

Он посмотрел на меня с изумлением. — Ты правда думаешь, что я знал, что она принесет себя в жертву?!

Я вскинул бровь. — Ты много чего знал.

— Если бы я знал, я бы не позволил ей и шагу ступить за порог отеля! Я бы привязал её к стулу и запер в комнате на ключ, мне было бы плевать на безопасность каждого из нас, лишь бы она была в сохранности! Она — мой фатум, Эразм. Твоя сестра — любовь всей моей жизни. Она — причина, по которой я не раскаялся в том, что стал плохим.

— Причина, по которой ты не раскаялся? — повторил я, не уверенный, что правильно расслышал.

— Да, потому что я бы отдал что угодно взамен её жизни, даже ваши жизни. Мне было бы плевать, каким способом я её верну; я бы мог сжечь весь мир, превратить его в пепел и оставить так навсегда; я бы мог убивать невинных людей, я бы сделал всё, что в моих силах, чтобы помешать этому. Если то, что я жажду её возвращения больше всего на свете, делает меня эгоистом — то да. — Он замолчал, лишь чтобы кивнуть. — Я гребаный эгоист.

— Ты эгоист, Данталиан, но не поэтому. Я ничего не знаю о твоем прошлом, но только что ты сказал, что тоже потерял кого-то дорогого. И вот что я хочу спросить сейчас: ты хоть представляешь, сколько людей остались такими же одинокими, как ты, с разбитыми сердцами, только потому, что ты убил кого-то ради власти?

Я увидел, как его золотистые глаза медленно тускнеют, возвращаясь к ярко-голубому, более влажному цвету, чем когда-либо. Тень осознания промелькнула в его светлом взгляде.

Возможно, только испытав ту же боль, можно понять чужую.

— Все считали меня монстром, и я действительно им стал — просто чтобы соответствовать их поганым словам, — пробормотал он почти про себя, уставившись в землю остекленевшим взглядом.

— Тебе никогда не было страшно за «потом»? За последствия твоих жестоких поступков? — Мне это казалось невозможным.

— Эразм, единственное в мире, чего я мог бояться, уже случилось.

Внезапно он выхватил один из своих кинжалов из портупеи на поясе и вложил рукоять в мою ладонь, заставляя приставить лезвие к его горлу. Острая сталь оцарапала его кожу.

Он посмотрел на меня с отчаянием: — Убей меня.