Я видел, как он пятится, пытаясь сбежать, поняв, что его конец близок как никогда. Но он бы не ушел далеко — никто из нас не позволил бы ему этого.

Ярость закипела во мне, давая силы подняться и унять неистовую жажду мести, когда кто-то пронесся мимо меня.

Краем глаза я заметил Вельзевула, бросившегося в погоню, поэтому я опустился на колени и поднял с земли кинжал, которым она себя убила, хотя это причинило мне боль в груди, которую я попытался проигнорировать.

Я крепко сжал его в пальцах, с такой силой, что острое лезвие оставило поверхностную рану на ладони, и кровь потекла по запястью, но мне было всё равно.

Я бы истекал кровью ещё тысячу раз, если бы это помогло вернуть её ко мне.

Пока я шел к Баалу, я думал о моменте, когда понял, что она — та самая девушка из проклятия, мой фатум. Когда я поцеловал её, я почувствовал спазм в сердце, будто кто-то сжимал его, заставляя снова биться, и вкус её был так хорош, что я не мог от неё оторваться.

Единственное, о чем я мог думать, было: Целуй её, целуй её, целуй её.

Первое сомнение закралось чуть позже. Я никогда не чувствовал ничего подобного в свои самые интимные моменты с нимфами — существами, которых я использовал лишь для сексуальной разрядки, потому что сама мысль о том, чтобы влюбиться в девушку, вызывала у меня тошноту: я прекрасно знал, что она вскоре станет той, кто сможет убить меня одним поцелуем.

Я боялся целовать любое существо женского пола, я лишал себя этого годами.

Но с ней всё было иначе. Это было спонтанно и невозможно контролировать.

С того самого мига, после нашего поцелуя, я начал задаваться вопросом: не она ли та женщина, которую подарит мне судьба? Не она ли, с её чертовски странными волосами и шуточками, — мой фатум, как возвещало наложенное на меня проклятие?

Проснувшись после нескольких дней исцеления от яда, я уже точно знал — это она.

Я заметил, как Баал бежит в сторону, противоположную Вельзевулу, веря, что его глупая затея удастся. Жестокая улыбка тронула мои губы.

У него не было ни единого жалкого шанса покинуть Мегиддо. Он не выйдет отсюда живым — об этом я позабочусь лично.

Я вырос перед ним, преграждая путь.

— Куда ты, на хуй, собрался?! — Мощным ударом в плечо я повалил его на землю, наслаждаясь видом страха в его глазах.

Он понял, что дошел до предела. Что я дошел до предела.

— Данталиан, всё не обязательно должно быть так! Мы можем дого…

Я даже не дал ему закончить. — Договориться? Это ты хотел сказать? — Я горько усмехнулся, прикидывая самый болезненный способ его убийства. — Не существует никаких договоров, никаких наград и никакой выгоды, которая стоила бы больше, чем жизнь любви всей моей жизни! Ты вырвал у меня мой фатум, ты унизил её, ты ударил её!

Не в силах сдерживать ярость, я выплеснул её в жестоком ударе ногой прямо ему в лицо, сломав нос. Вид темной крови, стекающей по его губам, не принес мне удовлетворения — я остался безразличен.

Этого было мало.

Он как мог вытер испачканный подбородок. — Ты сам принял это задание.

— Да, потому что с самого начала я хотел отомстить и убить тебя за смерть Агапы! — взревел я, чувствуя, как перед глазами всё багровеет от ярости. — Из-за слухов, которые ты распустил обо мне, я больше века принимал самые жестокие заказы, потому что только за них платили втридорога. Я хотел набить кожу мераки и внушать еще больший трепет, чем тот, что уже преследовал меня из-за тебя. Власть была единственным, чем я заполнял нехватку любви, которую ты мне никогда не давал. Но с того момента, как я встретил её, я снова познал ужас. Я боялся, что ты сотворишь с ней именно то, что сотворил, потому что тебе нравится видеть меня таким же одиноким, как ты сам. Я встретил её и снова увидел смысл жизни. Тот смысл, который ты у меня отнял!

Я поставил ногу на одну из его голеней и навалился всем своим весом, который был значительно больше его, чтобы раздробить кость. Звук хруста принес мне чуть больше удовлетворения, чем кровь на его лице, и мои глаза хищно блеснули, когда я увидел его реакцию.

Из его горла вырвался полный муки вопль; он вцепился руками в мою щиколотку, пытаясь убрать ногу, но тщетно. Я поднял её лишь для того, чтобы увидеть, как он ползет, лишь бы сбежать.

Воцарившаяся вокруг тишина дала мне понять, что на нас смотрят все — с любопытством и нетерпеливым ожиданием конца такой конченой твари, как он.

— Чего ты хочешь от меня? — Он сплюнул кровь на землю. — Скажи… и я дам тебе это.

Я опустился на колени перед его лицом — в точности как он перед ней, когда она была связана и унижена на глазах у тех, кого любила. Я приблизился к его уху и прошептал:

— Я хочу твое сердце в своей руке.

Отстранившись, я ощутил прилив гордости, видя, как на его лице растет первобытный ужас. До него только что дошло, что живым он отсюда не выберется.

— Стой, мы можем поговорить!

Я нанес ему удар по ребрам: хотел сломать парочку, чтобы он прочувствовал то, что вынесла она. Бесконечные минуты во власти боли, жуткое осознание того, что жить осталось недолго, бессилие что-то изменить.

Он свернулся калачиком и захрипел. — Знаешь, слухи о тебе не врут. Ты просто жестокое чудовище, которое ни перед чем не остановится!

— Ты сам меня таким сделал, папа. Не помнишь?

Я взял паузу на несколько секунд, чтобы оглянуться.

Среди нашей команды царило молчание. Никто из нас не погиб, кроме…

Кроме неё.

Они выглядели раздавленными и истощенными чем-то гораздо большим, чем просто физическая усталость. Они мучились, они страдали и пытались смириться с её смертью так же, как и я.

Я не мог даже помыслить её имя, не ощущая боли.

Эразм стоял на коленях, опустив голову, его плечи дрожали как осиновый лист.

Рядом с ним в той же позе был Мед: он пытался дать брату утешение, которого не существовало, и это было видно по его влажным глазам, пока он сжимал его в объятиях.

Химена плакала на груди у Рутениса. Тот смотрел на меня с ненавистью, которую я заслужил, хотя его пальцы продолжали вычерчивать невидимые круги на её спине, пытаясь унять неконтролируемые рыдания.

Я закрыл глаза и на миг заглушил боль, чтобы сосредоточиться только на Баале. Я позволю себе сломаться позже. Позволю боли захватить каждую клетку моего тела и сжечь её, лишить меня дыхания и медленно убить — потому что без неё жизнь не имела смысла.

Вельзевул встал рядом и кивком головы указал на Баала. Не нужно было слов или объяснений — мы оба знали, что сейчас правильно сделать.

Я обездвижил его, заломив назад его руки, покрытые порезами и запекшейся кровью, игнорируя его бессвязный лепет, который только раздражал. Мощным ударом по сгибу правого колена я заставил его упасть. Так он заставлял меня смотреть, как унижал и пытался убить её, наказывая меня за то, что я не делал всё, как он хотел.

Наказывая за то, что я снова полюбил. Наказывая за то, что я не усвоил урок.

Я прошептал ему на ухо: — А теперь немного повеселимся, как думаешь?

— Отпусти меня! — прорычал он, извиваясь как безумный.

Я не позволил ему уйти от судьбы, как она не смогла уйти от своей.

Я не отпускал его, когда Вельзевул взял кинжал с фиолетовым лезвием и начал наносить удары — снова и снова, в каждое место, где была ранена его дочь, в каждую точку, где он причинил ей боль.

Леденящий кровь крик срывался с его губ при каждом выпаде, и чем сильнее он дергался, тем глубже клинки Вельзевула уходили в плоть, почти задевая кость.

Я не отпускал его, когда тот наносил множественные удары по лицу — тяжелыми кулаками и любым предметом, что попадался под руку, пока я не услышал зловещий хруст ломающихся костей челюсти.

Я не отпускал его, когда тем же лезвием, что принесло смерть Арье, он полоснул его по уху, отрезав и швырнув его на землю, словно окурок. Я не дрогнул перед этой жестокостью. Кровь текла жидко и обильно, заливая шею и пачкая майку.

Я не отпустил его даже тогда, когда Рутенис, на удивление, подошел и принял участие в этой вендетте, в которой мы все, казалось, нуждались: он использовал кинжал, чтобы отсечь фалангу пальца и вырезать на руке Баала слово, которое я не смог разглядеть.

Я ослабил хватку лишь когда Мед приблизился, чтобы сломать ему руку, усмехаясь хриплому голосу Баала после всех тех страдальческих воплей, что он издал.

Я снова вцепился в него, хоть он уже был физически слаб, когда Эразм обратился в зверя и примкнул к нам, обрушивая свою ярость на изнуренного и умирающего Баала.

Брат бросил на меня неуверенный взгляд, подходя ближе, — словно спрашивал, действительно ли это правильно. Он был единственным, кто принял в расчет мое мнение.

Я лишь кивнул ему, чувствуя странное стеснение в груди от осознания того, что меня ненавидят люди, научившие меня любить; а затем крепче сжал тело, которое удерживал на ногах.

Я в последний раз склонился к его уху, чувствуя, как на губах рождается победная улыбка. — Твой адский круг ждет тебя, Баал. Молись лишь о том, чтобы не встретить меня и там.

Он содрогнулся в моей железной хватке, понимая, что пришел конец. И всё случилось в считаные секунды — так быстро, что я даже не успел почувствовать то удовлетворение, на которое рассчитывал.

Эразм набросился на него, и его острые клыки впились в кожу на шее; резким рывком головы он рванул на себя. Я отчетливо видел, как мышцы отрываются от костей, а мгновение спустя и те отделились от остального тела — Эразм обезглавил его самым кровавым способом, какой я только видел.

Голова Баала с глухим стуком упала на песчаную землю, его темная кровь брызнула во все стороны, пачкая мою одежду; несколько капель попало мне даже на лицо. Темная шерсть Эразма вся пропиталась багрянцем из-за хлынувшего мощного потока.

Когда я выпустил его обмякшее тело и увидел, как оно рухнуло рядом с головой, я не почувствовал ничего из того, что, как мне казалось, должен был почувствовать в миг свершения мести.

Всё было кончено, но боль не утихла.

Она не вернулась к нам. Ко мне.

Судя по всему, то же чувство поражения накрыло и Эразма: он принял человеческий облик и рухнул на землю. Его плечи дрожали, голова была опущена; он вцепился пальцами в свои белые волосы, теперь испачканные кровью — и бог весть чьей именно.

Он закричал от боли, будто у него вырвали лучшую часть души. Так оно и было. Именно так.

— Она не могла меня оставить! — Он прижал руку к сердцу, словно оно физически болело.

Я оказался на коленях рядом с ним, лишенный той ярости, что до этого момента удерживала меня на ногах. Её больше не было. Она оставила меня одного.

Я закрыл глаза — не из-за того, что видел, а из-за того, чего не видел; из-за человека, которого искал среди всех и которого не было рядом. Я осторожно вошел в собственный разум, почти боясь её потревожить, в поисках той железной двери, вечно холодной и запертой, что появилась там много месяцев назад. Я просто хотел коснуться её, просто хотел увидеть снова.

Разумеется, я её не нашел. Её больше не было, как не было и самой Арьи.

Самым болезненным в смерти любимых людей было бессилие — тонкая иллюзия того, что ты можешь что-то сделать, которая сопровождает тебя какое-то время, а затем покидает в последние минуты, сменяясь осознанием: ты больше ничего не можешь.

Долгое время я чувствовал себя потерянным, и я действительно им был.

Именно она, будучи рядом все эти месяцы, напоминала мне, кто я и кем могу быть; напоминала, что тьма — это не всегда зло, а свет — не всегда добро. Что, возможно, я чувствовал себя так — потерянным и никчемным — потому, что был не на своем месте.

Так я понял, что моим «правильным местом» была она — мой флечасо.

Но теперь, когда её нет, моя жизнь вернется к прежнему состоянию. Вернутся вечные страдания и неспособность найти причину, чтобы встать с кровати по утрам. И каждый раз, когда я буду опускаться на дно, я буду там и оставаться, потому что её — с её едкой иронией и забавными оскорблениями — не будет рядом, чтобы вытащить меня на поверхность.

Единственное, чего я по-настоящему желал в тот миг, — это отмотать пленку своей жизни назад, чтобы получить шанс вернуться в тот день, когда мы встретились. Я бы хотел прожить всё заново, сказать ей правду с самого начала и не ждать «подходящего момента», который так и не наступил и который увел её у меня прямо из-под носа.

Но фатум никогда не давал второго шанса, а если и давал, то лишь для того, чтобы ты понял, что потерял в первом. Я и так слишком хорошо знал, что потерял. Я нашел любовь там, где никогда бы не стал искать.

В отличие от многих обычных историй любви, она не вывела меня из тьмы, как сделал бы кто угодно другой — ведь тогда я бы снова рухнул в неё в миг её ухода. Нет, она сделала гораздо больше.

Она научила меня принимать ту тьму, в которой я находился; те тени, что были у меня внутри, и тот мрак, которым я стал. Она не вывела меня наружу, чтобы показать, как прекрасно то, чем я не являюсь. Вместо этого она заставила меня заметить, как прекрасно то, что у меня есть.

Она показала мне, что то, какой я есть — это нормально. Мне не нужно было меняться.

С трудом я поднялся и поискал глазами место, где оставил её тело, но нетрудно было заметить, что там пусто. Её безжизненного тела не было.

Поскольку все, кроме нас, покинули Мегиддо, я сломя голову бросился к тому месту, где точно помнил, что положил её, прежде чем заняться Баалом, и сердце моё рухнуло, когда я ничего не нашел.

Оно исчезло, будто его и не было.

— Где тело Арьи? — пробормотал я в шоке.

Вельзевул в ярости подлетел ко мне. — Оно было под твоей ответственностью, или я ошибаюсь?!

— Я оставил её здесь, именно в этой точке, чтобы защитить от битвы! — Я указал на пустое место. — Но её больше нет, её здесь нет!

Рутенис с силой толкнул меня, так что мне пришлось упереться ногами в землю. — Где, блядь, её тело, ублюдок?! Что ты с ней сделал?! — прорычал он, лицо его было искажено от гнева.