Резким движением он вцепился мне в волосы мертвой хваткой; вспышка боли прошла от шеи к затылку. Он приблизил свое лицо к моему, и меня замутило от этой нежеланной близости.

— После того как я пропущу тебя через пытки, пока ты не начнешь молить о пощаде, я заставлю твоего мужа смотреть, как я тебя убиваю. Я отрежу тебе каждую конечность, по кусочку, пока не воздвигну пирамиду, на которую взоберусь, чтобы смотреть на него свысока. А потом я разведу костер и сожгу всё, что останется — от тебя не будет ничего, кроме кучки пепла, развеянного по ветру.

Он дернул меня за волосы еще сильнее; я сжала челюсти от боли, отказываясь дарить ему хоть каплю удовлетворения.

— Эту восхитительную сцену дополнят истошные крики Данталиана: он будет чувствовать твою боль своей кожей, а потом ощутит пустоту от разорванной связи. Этот идиот будет страдать как пес, потому что он любит тебя.

Очередной смешок зародился в моей груди и сорвался с губ, по которым всё никак не переставала течь кровь.

— Прекрасный способ доказать свою любовь. Полагаю, это ты его научил.

Он резко сжал кулак, и его взгляд воспламенился. Он замахнулся, готовый нанести удар куда более сокрушительный, чем те, что отвешивали его слуги.

— Убери от неё свои руки! — прогремел глубокий голос, вырывая меня из его когтей.

Я перевела взгляд на того, кому принадлежал голос, и с облегчением встретилась с парой золотистых глаз, в чьих радужках, казалось, плясали искры пламени — настолько он был взбешен.

Тень улыбки тронула мои губы, но я постаралась скрыть её, понурив голову.

Вот и ты, моя ночь без звезд. Вот и ты, наконец-то.

Я видела, как он идет к нам своей привычной тяжелой походкой, кулаки сжаты, лицо перекошено, губы превратились в жесткую линию. Он довольно быстро оправился после того, что я с ним сделала, и всё же вся его ярость была направлена только на Баала.

Последний отпрянул от меня и шагнул навстречу сыну. — Где тебя, дьявол побери, носило?

Взгляд Данталиана метнулся ко мне, а затем снова к отцу. — Сейчас это неважно. Какого хуя ты с ней делал?! — прорычал он.

Всё еще напряженный от ярости, он прошел мимо Баала прямо ко мне. Казалось, он не видел никого вокруг, будто ему не было дела ни до чего, кроме меня. Он подхватил с земли кинжал и опустился на колено, чтобы перерезать веревки, впившиеся в мои запястья.

— Данталиан, сзади! — я кивнула, указывая на неминуемую угрозу у него за спиной, но он не успел обернуться и контратаковать.

Кинжал скользнул по моим всё еще связанным рукам, оставив поверхностную рану, на которую я даже не обратила внимания, глядя на то, что творили с Данталианом. Его скрутили четверо Молохов: двое заламывали руки за спину, лишая возможности защищаться, третий задрал его подбородок вверх, заставляя смотреть на меня.

Четвертый зашел с тыла и ударил его под колено. У него не осталось выбора — он рухнул на колени.

Сердце забилось чаще.

— Если посмеете причинить ей вред, я вас на куски порву! Уберите от меня свои руки! — Я никогда не видела его столь неистовым и отчаявшимся одновременно.

Баал лишь усмехнулся на реакцию сына. — Попытка засчитана, Данталиан, но должен тебя предупредить: это не сработает и в этот раз.

— Если ты хоть волосок с её головы тронешь, клянусь, я тебя убью!

— Неужели ты правда думал, что я позволю тебе освободить эту суку? — Он снова рассмеялся.

— Еще раз назови её так, и я… — взревел он, вне себя от ярости, извиваясь и умудрившись ударить головой в нос одного из Молохов, которого тут же сменил другой.

— Прошу тебя, Дэн, это бесполезно, — прошептала я сорвавшимся голосом. — У нас нет выбора.

Тяжелый груз лег мне на сердце, когда я встретилась с его отчаянным взглядом — плодом обреченности, которую он отказывался принимать. В горле пересохло так, что казалось, оно забито шипами; легкие отказывались принимать кислород, и дыхание стало задачей почти невыполнимой.

Я так боялась, что он причинит ему вред, что мне было плевать на собственную участь, если Дэн не сможет защититься.

— Посмотрите, чем закончили ваши дружки! — крикнул Баал, привлекая внимание присутствующих демонов и королей. Схватки прекратились, и уцелевшие Молохи вернулись к своему господину.

Только сейчас я заметила, что Химену заставили встать в ту же позу, что и Данталиана, чуть впереди остальных. На её нежном лице читалось поражение, и губы беззвучно шептали: «Прости меня».

Рутенис и Мед были не в лучшем состоянии: на коленях, в окружении Молохов, приставивших кинжалы к их горлам.

Эразм вернулся в человеческую форму и смотрел на меня широко раскрытыми глазами. Он, в лохмотьях того, что осталось от одежды, был поставлен в ту же унизительную позу, и от вида его состояния меня замутило.

Все остальные взирали на нас в оцепенении, будто наше поражение никогда не принималось в расчет. Единственными, кто не выглядел удивленным и сохранял нейтральное выражение лиц, были Адар и Астарот — они не вмешивались, зная, что это совершенно бесполезно.

Астарот уже видел эту сцену, как и последующие, вероятно, давным-давно. Он знал, что эта версия судьбы — единственная, способная обеспечить нам победу. Он знал, что ничего не может изменить, как бы ему ни было жаль. И его поникший взгляд, прикованный ко мне, подтверждал это.

Мой отец сделал шаг вперед. — Если ты причинишь вред моей дочери, заплатишь за это жизнью.

Баал сначала насмешливо оглядел его, а затем повернулся ко мне. — Видишь, в каком состоянии твой фатум, девчонка? На коленях, как и ты, ждет конца. А ведь это он должен был убить тебя, знаешь?

Пальцем он указал на самый странный кинжал, что я когда-либо видела — тот был закреплен на поясе его сына, там, где Дэн держал оружие. Его яркий цвет выделялся среди прочих — светящийся, завораживающий фиолетовый.

— Это кристалл закаленного титанита, мощнейшее оружие. Чистый яд, который медленно проникает в организм врага и приносит смерть за считаные минуты. Он был приготовлен для тебя, Арья, понимаешь? Специально для тебя, новенький, с иголочки.

Я почувствовала, как сердце падает, а глаза наполняются слезами.

Держись, держись, держись. Еще совсем немного, Арья, еще чуть-чуть.

— Арья, не слушай его! Ты же знаешь! — закричал Данталиан, грубо обрывая речь отца. — Ты же знаешь! — повторил он.

Это сильно разозлило Баала, но ему хватило одного грозного взгляда на Молоха, чтобы тот начал действовать. Демон прижал ладонь к его рту, заставляя замолчать, пока второй наносил ему жестокие, лишние удары под дых. Дэну пришлось согнуться, чтобы хоть как-то укрыться от них.

Я зажмурилась, чтобы не видеть, как боль искажает лицо Данталиана.

Баал удовлетворенно улыбнулся и снова повернулся ко мне. — Мы ведь договорились, я и твой муж. Он должен был ударить тебя в бок, чтобы ослабить, а потом укусить и высушить — ты бы не смогла сопротивляться, даже будь ты в сознании. Он получил бы твои силы, а я держал бы твоего отца за горло. Каждому — своя награда.

Он опустился на колени рядом со мной. — Твой муж разбил тебе сердце, крошка? Это ведь произошло на самом деле, так?

От его вкрадчивого, напевного тона кровь забурлила у меня в жилах.

Я медленно перевела взгляд с земли на его черные глаза, гадая, как же я — при том, сколько раз мои глаза были прикованы к глазам Данталиана — не разглядела в них тот же зловещий блеск.

Я заговорила тихим голосом: — Нельзя разбить то, чего не было с самого начала.

Его взгляд азартно блеснул — он был психопатом, и эта игра доставляла ему истинное удовольствие.

— Знаешь, к чему привел его отказ от нашего пакта? Он вынудил меня делать грязную работу. Делать её за него. — Он убрал прядь волос с моего лица, наверняка полную песка и перепачканную кровью, и холодной тыльной стороной ладони погладил мою всё еще пылающую щеку.

Это напомнило мне о каждом разе, когда так делал его сын.

— Мне даже почти жаль, девчонка. Ты слишком красива, чтобы умирать.

Истошный крик Данталиана был слышен даже сквозь ладонь, которой ему зажимали рот. Его удерживали уже больше пяти Молохов; они пытались увернуться от его неистовых движений, пока он рвался ко мне, стремясь защитить.

Баал поднялся и направился прямо к нему, намереваясь забрать тот самый кинжал, о котором говорил минуту назад. Мощное тело Данталиана яростно извивалось, он крутил головой во все стороны в тщетной попытке помешать отцу получить желаемое.

Я использовала это драгоценное время, чтобы повернуть кинжал, который Данталиан выронил лезвием вниз. Мне удалось сделать это довольно быстро, и я принялась тереть острой сталью по веревке, стараясь при этом не двигаться всем телом, чтобы не спугнуть стоящих за спиной Молохов.

Когда веревка достаточно истончилась, я призвала свою любимую силу, которая требовала куда меньше энергии, чем Ферментор.

Игнис.

На кончиках пальцев я ощутила прилив чего-то мощного и раскаленного; хватка веревки на запястьях начала ослабевать, пока не исчезла почти совсем. Если бы не мои пальцы, которые всё еще придерживали её, она бы уже упала на сухую землю, но никто не должен был знать, что я свободна.

— Бросьте его к остальным четырем идиотам, — желчно выплюнул Баал, сумев-таки вырвать кинжал у сына.

Снова наблюдая за происходящим, я увидела алую кровь, капающую с брови Данталиана, рану на скуле и глубокий порез на губе. Несмотря на нашу общую боль, ставшую почти единой, его глаза были устремлены только на меня.

Взгляды Рутениса, Меда, Эразма и Химены тоже были прикованы ко мне, будто в это мгновение больше ничего не имело значения. Я слышала, как они говорят, но не могла разобрать слов — то ли они были слишком далеко, то ли я была слишком слаба, чтобы слышать.

Единственное, на чем я могла сосредоточиться, — это отчаяние брата, ярость, исказившая лицо моего любимого напарника по перепалкам, дрожащие губы самой доброй девушки, что я встречала, и полный вины взор парня, который носил в сердце доброту, доступную немногим.

Не в силах выносить это болезненное зрелище, я снова опустила глаза — возможно, как трусиха — и уставилась в землю, на этот раз сосредоточившись на обломках камней и ручейках уже подсохшей крови. Мое сердце пропустило удар, и мгновение спустя я готова была поклясться, что оно остановилось совсем.

Странный ледяной ветер ударил мне в лицо, а над нашими головами тучи потемнели настолько, что всё вокруг погрузилось в мрачную, призрачную атмосферу. Я непроизвольно подняла взгляд к небу, пытаясь понять, что происходит, но увиденное меня поразило.

Снежинка опустилась мне на нос.

Вторая упала на щеку, еще две коснулись губ.

Спустя несколько минут мои темные волосы были усыпаны чудесными хлопьями снега или, как я их называла, «осколками счастья».

Ничто в жизни не приводило меня в такой восторг, как снег — уникальное зрелище природы. Я приняла его как прощальный дар.

И внезапно поймала себя на том, что улыбаюсь.

Глава 32

«Я вытерплю всё, ибо в груди моей сердце, которое привыкло терпеть боль». — ГОМЕР

Баал снова опустился на колени и впился в меня взглядом. — Ты готова сдохнуть, девчонка?

Я затрепетала от страха. Не перед ним — перед самой собой и тем, что мне предстояло сделать.

Я заставила себя опустить голову; не хотела, чтобы он подумал, будто его слова меня напугали, поэтому спряталась и от него, и от своих друзей.

Когда по моей раскрасневшейся, всё еще пылающей щеке скатилась соленая капля, я ничуть не удивилась. В конце концов, я знала об этом уже несколько недель. Но это было больно, это да.

В тот день, когда Адар прервал мой разговор с барменом, он пришел признаться мне, что я не выйду из этой битвы живой. Он хотел подготовить меня — так он сказал тем вечером — к будущему, которого у меня не будет.

Целыми неделями мне приходилось хранить этот секрет в себе; я проводила ночи без сна, вынужденная носить на лице улыбку, пока сердце обливалось слезами.

Я заставила себя нацепить вызывающую ухмылку, хотя знала: я больше не увижу, как восходит солнце после ночного дежурства, и больше не почувствую крепкий запах кофе, который Данталиан готовил мне каждое утро.

Я больше не пойду на те долгие чудесные прогулки в лесу, размышляя о том, какой кавардак в моей жизни, и чувствуя благодарность за то, что это всё-таки моя жизнь. Я больше не почувствую тепла объятий Эразма, и мы больше не сможем соревноваться, кто из нас быстрее.

Я больше не дам Химене совета по поводу её прекрасной истории любви и не спасу её из лап наших четверых домашних мужиков.

Я даже не смогу больше поцапаться с Рутенисом — лишь для того, чтобы потом улыбнуться друг другу, пока никто не видит; и больше не будет глубоких разговоров между двумя душами, которые понимали друг друга в совершенстве.

Никаких больше путешествий с Данталианом, никаких перепалок, никаких поцелуев.

Никакого торта «Красный бархат» на мой день рождения, никакой улыбки отца, никаких прикосновений Ники к коленям, когда она пыталась утешить меня как могла, и никакой больше песни, спетой во всё горло вместе с Эразмом.

Больше не будет ничего, потому что финал умеет быть столь же жестоким, как последний взмах ресниц, который нам дозволяет время.

Пузырь, в который я себя заточила, внезапно лопнул, когда я позволила эмоциям затопить меня, а затем решила поднять на него взгляд, зная: время игр только что закончилось.

Пришло время реализовать вторую часть плана.

Краем глаза я заметила отблеск синевы на своих волосах.

— Нет, битва только началась.

Анемои.

На этот раз я не стала их сдерживать, я дала им полную свободу. Позволила им обрушиться на него и на Молохов, уничтожая большую часть. Снежинки замерли, темное небо рухнуло на нас, огни фонарей вдалеке разом погасли, и тьма накрыла весь город, будто тени поглотили его.

Единственным светом были мощные молнии, сотрясавшие небо оглушительным и угрожающим грохотом, прежде чем ударить по руинам Мегиддо. Резкий порыв ветра взметнул песок, пряди волос продолжали яростно хлестать меня по лицу, и было почти невозможно разглядеть, что происходит вокруг.