Эразм начал притопывать в такт, а Мед принялся непроизвольно покачивать головой, кажется, сам того не замечая. Постепенно музыка захватила всех, включая меня. Сопротивляться было невозможно. Не знаю, как и с кого это началось, но мы оказались в импровизированном «паровозике», который зазмеился по всему двору. Я чувствовала руки Данталиана на своих бедрах — хотя им следовало быть на плечах, — но решила не обращать внимания и последовала примеру Рута, который шел впереди меня, покачиваясь в ритме музыки. Слово за словом, ритм за ритмом — тревога и страх перед близким концом, казалось, стекали с наших тел и испарялись на полу.

Паровозик рассыпался, и мы разделились на три пары — такие похожие со стороны, но такие разные внутри. Наблюдая за нами все эти месяцы, я поняла, что нас объединяло нечто прекрасное, но пугающее. Каждая пара состояла из двух влюбленных, окутанных одними и теми же тенями.

Я смотрела, как Эразм начинает жестикулировать, изображая слова песни, при помощи Меда, который хохотал во всё горло, и думала: правда ведь, в конце концов мы любим тех, с кем снова становимся детьми. За всем этим наблюдал Рут с самым счастливым видом, какой я когда-либо у него видела, продолжая танцевать и кружить свою любимую. Когда его синие глаза встретились с моими, его губы изогнулись в искренней улыбке — будто он обрел покой, который долгое время казался ему недостижимым. И я была рада за него, поэтому ответила такой же яркой улыбкой.

Внезапно я оказалась прижата к груди Данталиана; одна его рука лежала на моей пояснице, а тыльной стороной другой он ласкал мою щеку. Наши глаза — такие разные, и дело было вовсе не в цвете — казались скованными чем-то глубоким. Тем же притяжением, что заставляет два магнита сближаться до состояния единого целого, а затем резко отталкивает, не давая даже соприкоснуться.

Мы были как два магнита. Мы не могли быть врозь — эта мысль приводила в ужас, — но близость порождала нечто настолько острое, что снова разбрасывала нас в стороны.

Месяцами я смотрела на него глазами человека, убежденного, что видит нечто реальное и неизменное; с наивной уверенностью того, кто верит, что знает всё и больше ничего не откроет. Это неизбежно заставляло нас видеть вещи в искаженном свете.

Но однажды я наконец открыла глаза и увидела его по-настоящему — таким, какой он есть, а не тем, кем его считало мое влюбленное сердце. Больше не было бабочек в животе или натянутых нервов, которые не отпускали часами после ссоры; исчезло желание обнять его, когда он погружался в свои глубокие думы, и дрожь в мышцах от страха его потерять.

Я смотрела на него только глазами, а не сердцем, и он стал для меня таким же, как и все остальные.

Кончиками пальцев он нежно коснулся моих губ, словно я была драгоценным камнем, который в любой миг может разлететься на тысячи острых осколков. Он снова положил руку мне на затылок и притянул к своей груди, заставляя обнять его — должно быть, понимал, что сама я этого уже не сделаю. Я прижалась щекой к его ключице и почувствовала на макушке его теплое дыхание; он коснулся губами моих волос — то ли вдыхая мой запах, то ли просто целуя там, где это было позволено.

В тот день я позволила себе насладиться этим без лишних слов, возможно, впервые осознавая, что когда-нибудь это станет лишь воспоминанием.

Мое внимание привлекла Химена: она сбивчиво и страдальчески повторяла имя Рутениса. Я посмотрела на него, и мое сердце болезненно сжалось: он опустился на колени, понурив голову, плечи его были ссутулены под невидимым гнетом, будто он от чего-то мучился.

Мне не нужны были объяснения или веские причины для такой реакции. Когда живешь с болью утраты, зачастую нет никакого повода, способного объяснить этот внезапный приступ горя — он просто обрушивается на тебя, лишая возможности жить нормальной жизнью.

Иногда так бывает: боль бьет тебя наотмашь по лицу, и от этих ударов не скрыться — станет только хуже. Остается лишь сдаться, позволить ей избивать тебя и надеяться, что скоро она истощится.

Вероятно, близость битвы и страх потерять всё, что он с таким трудом обрел за эти месяцы, обострили ту боль, которую он и так носил в себе каждый день.

Я видела, как Химена обняла его сзади, потирая его руки своими ладонями — скорее чтобы растопить тот лед, что сковал Рутениса изнутри, чем чтобы согреть кожу в прохладный осенний вечер. Он растворился в этом утешительном объятии, его лицо, искаженное страданием, вскоре скрылось в её мягком свитере. Я впервые задумалась о том, что каждый из нас страдает, пусть и по разным причинам. И какими бы разными мы ни были, мы все под одним небом.

Все — жертвы одной судьбы.

Эразм откашлялся, словно понимая, что вечер безнадежно испорчен. — Думаю, пора спать. Завтра будет тяжелый день. — Он бросил взгляд на Химену, которая недовольно сморщилась при мысли о предстоящей изнурительной тренировке. — Да, пожалуй, мы заслужили немного отдыха. — Мед посмотрел на меня взглядом, который для остальных был нечитаем, но для меня — ясен как день.

Он словно говорил, что следующие дни станут Адом на земле. Война неумолимо приближалась, время бежало вперед, и мы не могли его остановить; я была уверена, что дальше дни полетят еще быстрее. Тик-так. Тик-так.

Рутенис промолчал, что было странно при его обычной болтливости. Он скрылся в палатке, которую делил с Хименой; она последовала за ним с измученным, потухшим и грустным лицом. И это неизбежно отразилось на моем настроении.

Эразм так же исчез в своей синей палатке, и, несмотря на всю сложность ситуации, он выглядел по-настоящему счастливым, что согрело мне душу. Он был просто парнем, который рад уснуть со своим любимым человеком, а не воином, готовым биться за тех, кого любит, и не величественным, смертельно опасным Анубисом.

Судя по всему, я была единственной, кому пришлось обменять свое счастье на близость с агрессором, но пусть будет так.

В греческом языке есть слово, непереводимое на другие языки, которое дает имя тому виду жертвы, которую нам порой приходится приносить: «филотимо» — от слияния philos (друг) и timè (честь).

Адекватным переводом могло бы стать «любовь к чести». Это концепция, согласно которой интересы других или общее благо ставятся выше собственных. Это когда ты сходишь со своего пути, чтобы помочь другим вернуться на их стезю. Слово, которое помогло мне принять свой фатум.

Я вошла в нашу палатку с пустотой в желудке — знала, что уснуть нормально не получится. Данталиан вошел следом и застегнул молнию, чтобы внутрь не просочилось ни малейшего дуновения ветра.

Мед положил внутри две подушки и мягкое одеяло, чтобы мы не чувствовали спиной твердость камней. Места было немного, и мне волей-неволей приходилось быть к нему слишком близко.

Как и каждый вечер, я сняла из-под майки черную портупею с кинжалами и положила её подальше, чтобы мы не поранились ночью. Собрала волосы в низкий хвост, чтобы не мешали, и расстегнула бюстгальтер под тканью одежды.

Я улеглась на спину поверх одеяла — не самая удобная кровать в моей жизни, но на одну ночь сойдет. Уставилась в пустоту, лишь бы не смотреть на него, пока он стаскивал майку через голову. То есть я пыталась не смотреть, но мой взгляд наотрез отказался отрываться от тела мужа.

Он остался с голым торсом, и я впервые смогла как следует рассмотреть его татуировки. Одна была прямо над сердцем — часы, стекло которых разлетелось на осколки, осыпающиеся к грудной мышце. Другая — на левом боку: лев, чья морда исчезала под черными джинсами; на правой руке была саламандра, привлекавшая внимание своими размерами и реалистичностью, как и змей, которого я уже хорошо знала, обвивавший его левую руку.

Что ж, в конце концов, мераки были настоящими.

Его оружие было закреплено на бедрах, как и мое; он быстро снял его и положил рядом с моим. Снял и джинсы — я же свои оставила, потому что в каком-то смысле его стеснялась и хотела, чтобы нас разделяло как можно больше слоев ткани.

Он бросил вещи в угол палатки и обернулся, чтобы пристроить майку, которую аккуратно сложил, чтобы не помялась. Я не смогла подавить желание одарить его мускулистое тело двусмысленным взглядом.

У него была широкая мускулистая спина, оливковая кожа, талия, сужающаяся книзу, и крепкий зад, обтянутый плотными черными боксерами. Его мускулистые ноги были вдвое мощнее моих и завершали идеальный образ, делавший его самым красивым мужчиной, которого я видела в жизни — а видела я многих.

Он был во всем тем самым принцем-воином, о котором годами твердили все вокруг: с репутацией жестокого и ледяного человека, лишенного эмоций и жаждущего власти. Его тело подтверждало эти суждения; лицо всегда оставалось суровым, а взгляд — отрешенным, будто никакая ситуация и никакой человек не могли затронуть его сердце.

И всё же со мной он всегда казался другим.

Рядом со мной Данталиан становился совершенно иным человеком. Его голубые глаза теплели, жесткие руки умели ласкать нежно, он вел себя так, будто боялся разбить меня, как хрусталь. Его неоправданная ревность, вечное стремление защитить меня, мелкие жесты, которые он делал с первого дня — всё это заставляло меня верить, что он не такой, каким его рисовали.

А потом я узнала правду, которая пустила всё под откос.

Мне ведь говорили, Боже, как мне говорили. Он — самый востребованный демон в Аду, он знает, как жестоко сломать человека, он умеет разрушать всё на свете, потому что разрушение заложено в его ДНК, он унаследовал это от отца.

Мне говорили, но я — упрямая и импульсивная — захотела проверить это на собственном сердце, на своей коже и своих мышцах. Я всегда была такой: не замечала стену до того самого мига, пока не врезалась в неё лбом.

Надежда всегда была моим слабым местом. И в этот раз она меня не подвела.

Он лег рядом со мной в ту же позу, и тепло его тела за пару секунд уняло дрожь моих натянутых нервов. У него была пугающая власть надо мной.

— Тебе страшно?

— Да.

Он глубоко вздохнул. — Добро всегда побеждает, разве нет?

— Не знаю. Добро побеждает, если никто из невинных не гибнет.

Казалось, он не может найти себе места. Он завел руку за голову и оперся на неё.

— А зло побеждает, если все невинные умирают.

— Я бы хотела, чтобы его не существовало. Зла, я имею в виду. — Я часто заморщила веки, потому что глаза внезапно стали горячими.

Он повернул голову только для того, чтобы посмотреть мне в глаза; в них застыло чувство вины, которое, я знала, никогда не исчезнет — точь-в-точь как боль, которую чувствовала я.

— Посмотри на это с другой стороны. Если бы зла не существовало, ты бы никогда не узнала, что такое добро.

Мне было горько это признавать, но он был прав, и поэтому я замолчала.

Я решила отвернуться от него в поисках сна, который казался бесконечно далеким, но рядом с ним — почти осязаемым. Возможно, я могла бы на несколько часов забыть, кто он такой на самом деле и какова его цель; ровно столько времени, чтобы еще немного отдохнуть.

Я хотела удержать его рядом еще совсем немного.

Он тоже повернулся на бок — к несчастью, на левый, — и в итоге я оказалась прижата к нему. Ситуация не стала лучше, когда его рука обхватила мою талию и он притянул меня ближе, сжимая так, как сжимают что-то очень ценное, что хочется впечатать в свою кожу, пока вы не станете единым целым.

Казалось, он чувствовал, что мне это нужно, что мне нужно это «еще совсем немного».

Я повернула голову, чтобы взглянуть на него, и встретила его темный, теплый взор, уже устремленный на меня.

Как ночь, которая не судит тебя, а лишь наблюдает. Она слушает тебя, даже когда ты молчишь.

Смотреть на него, равно как и желать его, было самой большой ошибкой, которую я могла совершить.

Я снова отвернулась, лишая его возможности дотошно изучать мою душу, как он делал всегда — иначе бы он понял всё, что я пыталась скрыть последние дни. Я зажмурилась, чтобы прогнать образ его темных глаз, запечатленный в моей памяти, а он сжал меня еще крепче, уткнувшись лицом в мои черные волосы и переплетая свои ноги с моими.

Я чувствовала, как он вдыхает мой аромат — с такой силой, будто хотел навсегда запечатлеть его в своих легких; возможно, чтобы всегда носить его с собой — так же, как я пыталась поступить с этим моментом в своем сердце.

В ту ночь мой сон впервые за многие месяцы был безмятежным.

Глава 27

— Арья, Рут, вам доставили две посылки! — прокричал Эразм с первого этажа.

Я слетела по лестнице, перепрыгивая через ступеньку, и едва не врезалась в Рута, который мчался с такой же скоростью. Я выхватила из рук брата коробку, словно это было мое личное сокровище — а так оно и было, — и прижала её к груди, пока Рут нетерпеливо и бесцеремонно распаковывал свою, буквально дрожа от восторга.

Мед с любопытством подошел к нам. — Неужели уже Рождество? — Для меня — да! — ответили мы в унисон, хотя и не знали, что лежит в коробке у другого. Когда мы переглянулись, на губах обоих проскользнула понимающая улыбка.

Я достала из своей коробки два золотых браслета на щиколотки — довольно массивных, искусно украшенных, в форме змей. Хвост служил одной частью застежки, а слегка изогнутая голова — другой. Я улыбнулась и с трудом удержалась, чтобы не погладить их, как живых. — Мои крошки!

Данталиан нахмурился. — Да что, черт возьми, происходит? — Его взгляд остановился на Руте, который всё еще сиял от восторга, а затем переметнулся на меня. — Почему ты смотришь на эти побрякушки так же, как в моих снах смотришь на меня? — Тебе не понять. — Я проигнорировала его наглый флирт.

Химена указала на мои браслеты. — Для чего они? Никогда не видела ничего подобного. Я была рада этому вопросу — теперь у меня был повод их опробовать.

— Сейчас покажу. — Я надела их и самодовольно отметила, как круто они смотрятся с моими каблуками. Я обхватила пальцами золотую голову змеи, нажав на один из двух красных глаз, которые сверкали так ярко, что казались опасно настоящими.