Глава 26

— Ребята, — Химена смущенно откашлялась, и все головы повернулись к ней; она спускалась по лестнице босиком. — Можно мне кое о чем вас попросить? — Давай.

Она подошла ближе, обкусывая кожу вокруг ногтей. Её руки были в плачевном состоянии. — Помните, как Рут запел ту песню прямо посреди сада, а потом мы спали там, на свежем воздухе под звездами? — Такое забудешь, — Мед улыбнулся воспоминанию, как и все мы.

Она лишь робко улыбнулась в ответ. — Я подумала, не хотите ли вы устроить нечто подобное: попеть песни, посмотреть на звезды и заночевать во дворе. — Там будет максимум градусов десять, а твоя иммунная система слишком похожа на человеческую, — Рут озабоченно нахмурился. — Не хочу, чтобы ты заболела.

Я не смогла сдержать улыбку, но постаралась скрыть её, сжав губы. Я прошептала что-то тихонько, подчеркивая, как трогательна его забота о любимой, но в ответ получила лишь его испепеляющий взгляд. Я встала, чтобы принести то, что, скорее всего, спасло бы мечту гибридки, которая по моему возвращении принялась восторженно прыгать по всему дому.

— Считаешь это подходящим решением? Эразм улыбнулся и подошел дать мне пять. — Моя сестра — гений!

Рут вскочил, быстро потирая ладони, и побежал по лестнице. — Я найду свою чертову Bluetooth-колонку! — Я возьму одеяла и подушки! — Мед последовал за ним пулей на верхний этаж.

Химена указала пальцем на Эразма. — Мы вдвоем займемся дровами для костра! — И поиском зажигалки, потому что я не собираюсь разыгрывать троглодита, как твой парень, так и знай. — Эразм пошел за ней на выход, посмеиваясь над тем, как густо она покраснела от последней части фразы.

Моя веселая улыбка погасла, словно огонь от воды, когда я осталась одна и была вынуждена перевести взгляд на мужа. — Полагаю, мне придется заниматься палатками вместе с тобой. Какая прелесть! — иронично бросила я с кислой миной. — Судя по всему, — он пожал плечами. — Это был твой выбор.

Он зашагал к задней части дома, где находился внутренний дворик — куда менее роскошный, чем сад на нашей вилле в Палермо, но такой же уютный. Сборка походных палаток оказалась вовсе не таким легким делом, как я думала. Инструкции были напечатаны скверно из-за заводского брака, картинки — почти неразличимы, и было трудно понять, правильно ли стыкуются детали.

Я изо всех сил пыталась согнуть железную дугу, которая удерживала палатку, но стоило мне попытаться вставить один край в ткань, как другой вылетал пружиной, едва не попадая в меня или в Данталиана. Взбешенная и окончательно потерявшая терпение, я широко расставила ноги и руки в надежде заблокировать противоположный конец дуги стопой, пока рукой вставляю другой край туда, где ему место.

Стоит ли говорить, что через пару минут дуга выскользнула из-под моей ноги и взметнулась вверх, заставив меня резко отшатнуться, чтобы не получить по лицу. Нога запуталась в ткани палатки, и я окончательно потеряла равновесие.

Я так резко и неожиданно врезалась спиной в грудь Данталиана, что мы оба повалились на землю. Теперь я лежала на нем, а его руки обхватили мою грудь, не давая мне больно удариться о землю. Я услышала, как он крякнул от неожиданности и от легкой боли, пронзившей его спину — и мою тоже.

— Клянусь богами, для сборки палатки нужна ученая степень! — фыркнула я, мотнув головой, чтобы убрать со лба непослушные пряди. Его взгляд скользнул с моего тела на лицо, а затем на палатку в паре метров от нас. И без малейшего предупреждения, будто это была самая смешная ситуация в мире, его тело начало содрогаться от громового и невероятно раздражающего смеха.

Этот подонок надо мной издевался. — Это… — он не мог вымолвить ни слова, так сильно он хохотал. — Да что с тобой такое?! Он продолжал смеяться. — Слишком забавно было на тебя смотреть! — В каком смысле «забавно»? — я была готова закричать от ярости. — Раскорячилась там, пытаясь сделать всё в одиночку, лишь бы не просить меня о помощи! Знай, что собрать палатку в одиночку почти невозможно, особенно в первый раз. — А почему ты раньше не сказал?! Стоял там и пялился, ничего не делая!

Мне удалось перевернуться и оказаться на нем верхом; я воспользовалась положением и принялась колотить его кулаками по груди — достаточно сильно, чтобы ему было больно, но не настолько, чтобы действительно навредить, как мне того хотелось бы. Я всё еще не могла этого сделать, одна лишь мысль об этом приводила меня в ужас. Однако мой гнев только вспыхнул сильнее, когда его смех, вместо того чтобы утихнуть, стал еще громче и разнесся по всему двору.

Он приподнялся и обхватил пальцами мои запястья, чтобы не стать жертвой моей ярости, впиваясь своими голубыми глазами, полными какой-то неописуемой тьмы, в мои — зеленые и полные света. — Потому что ты была восхитительно милой в своей уверенности, что я тебе не нужен. Я не мог позволить своим глазам пропустить это зрелище.

Я покачала головой. — Ты мне не нужен. — Возможно. Но ты мне — определенно. Только ради моих сил, как и всем остальным.

Я быстро вскочила на ноги, оставляя его лежать на земле с улыбкой на лице. — Буду ли я «восхитительно милой», когда заставлю тебя спать на голой земле сегодня ночью, в темноте и на холоде? — Ты для меня всегда восхитительно мила, флечасо. Что бы ты ни делала.

Он смотрел на меня в своей привычной манере — так пристально, что в животе всё сжималось; он облизал свои мягкие губы, притягивая мой взгляд как магнит. Каждый раз, когда он на меня смотрел, я чувствовала себя объектом его глубочайших желаний, и это продолжало меня поражать. Как можно так мастерски имитировать подобный взгляд?

Я кивнула на палатку, давая понять, что помощи от меня не будет. Помощь ему, впрочем, не понадобилась, и это взбесило меня еще больше.

Я позволила себе наблюдать за ним, пока он не мог меня поймать на этом; он был так сосредоточен на сборке палатки, что едва помнил о моем присутствии за спиной. Я погрузилась в раздумья о том, кем мог быть этот жестокий принц-воин — был он настоящим или нет. Резкие черты лица, очерченная челюсть, сжатая так, будто ему было что сказать, но не было желания, словно он сдерживал слова, которые в противном случае вырвались бы бурным потоком. Его губы, всегда изогнутые в той или иной улыбке; волосы цвета слишком глубокой черноты, но при этом столь притягательные — всё это раз за разом воскрешало в памяти ту чертову деталь, то горько-сладкое воспоминание.

Те слова, что я шептала ему, когда он балансировал между жизнью и смертью. Слова, о которых я всем сердцем надеялась, что он их не помнит, потому что так было бы лучше.

Я нежно гладила его, заботилась о нем, шептала вещи, которые мне не свойственны, лишь бы не дать ему уснуть.

Я думала о том, сколько раз его руки касались меня — намеренно или нет, — и о том, что не было ни единого раза, когда бы мое сердце не сжималось в ответ. О том, сколько раз мои внутренности скручивало от ощущения его тепла, о каждом случае, когда сердце пропускало удар от страха, что с ним что-то случится, и о тех моментах, когда оно начинало биться быстрее, стоило его пальцам коснуться моей кожи.

Неужели действительно так легко лгать — притворяться, что любишь человека так сильно, что готов отдать ему весь мир, а потом оставить всё себе?

От него у меня осталось немного: разве что память о паре искренних улыбок, вкус его губ на моих, тепло его рук на коже и та нежность, с которой он часто убирал волосы с моего лица, чтобы лучше меня разглядеть. В общем, ничего, кроме воспоминаний. Воспоминаний, которые будут медленно исчезать день за днем, как песок, ускользающий сквозь пальцы, песчинка за песчинкой — и ты ничего не можешь сделать, чтобы удержать их, даже если сожмешь кулак крепче.

— Вот и готово. — Он вырвал меня из печальных раздумий, с победной улыбкой потирая руки, а затем обернулся ко мне. — Молодец, теперь наше ложе готово. — Мне очень хотелось сказать это иронично, чтобы голос прозвучал ядовито и весело, но вышло совсем не так.

Мой голос прозвучал тихо, хрипло и дрожаще, а в глазах я чувствовала странный жар — предвестник множества слез, если бы только я могла их пролить. К сожалению, лгать я никогда не умела.

Его взгляд помрачнел, когда он заметил мою печаль. — Что случилось, флечасо?

Одним коротким шагом он сократил расстояние между нами и взял мое лицо в ладони — такие теплые и мягкие, что я была совсем не прочь этих ласк, хотя должна была его ненавидеть и чувствовать брезгливость. Руки, которые я должна была воспринимать как приговор, а не как спасение. Но мое сердце всё ещё упрямо верило, что они справятся — смогут спасти меня и вырвать из лап судьбы. Хотя это было невозможно.

— Ничего.

Я попыталась отвернуться, ускользнуть от его пронзительного взора, но крепкая хватка не позволила. Он укоризненно посмотрел мне в глаза за ту ложь, что сорвалась с моих губ.

— Арья, не лги мне. В чем дело?

Он придвинулся ближе, всё так же внимательно следя за тем, чтобы наши губы не соприкоснулись. Впился голубыми глазами в мои, словно подыскивая ключ, чтобы вытащить наружу всё то, что я прятала в самом темном углу своего разума — в комнате, которую мне пришлось запереть на замок, лишь бы он никогда туда не вошел.

Но не это опустошило меня эмоционально. И даже не осознание того, что его взгляд обладал невероятной силой рушить стены, которые я воздвигла для защиты. Меня добило то, что я видела его розовые губы так близко и, несмотря ни на что, желала, чтобы он меня поцеловал. А в следующее мгновение вспоминала о проклятии, наложенном на него задолго до нашего знакомства, которое в итоге коснулось и меня. Заслуженная кара для него — и участь, ждавшая меня.

— Я не хочу об этом говорить. — Я сбежала от его взгляда и прикусила губу, заставляя себя молчать, хотя больше всего на свете мне хотелось обратного.

На несколько минут он прижался своим лбом к моему. Его дыхание щекотало лицо, тепло его кожи согревало мою холодность, но в тот миг, когда я начала получать от этого удовольствие, он сменил тактику. Он приник к моему уху и заставил уткнуться лицом в изгиб его шеи — в место, где я бы с радостью осталась навсегда. Там, окруженная ароматом морской соли и меда, согреваемая теплом его тела и его ладонью, поглаживающей мой затылок, я чувствовала, как страх понемногу отступает. Я подумала, что, несмотря ни на что, мне будет его не хватать. Всего этого… мне будет не хватать.

Если бы жизнь даровала нам возможность останавливать определенные мгновения, упаковывать их и прятать в стеклянный шар, чтобы проживать заново всякий раз, когда нахлынет нужда, боль, тревога или паника, — мир стал бы куда проще. Но жизнь не привыкла ничего дарить. Напротив — она только забирает.

— Мне хотелось бы стать для тебя тем чувством безопасности, которое испытываешь, когда идешь по своему дому ночью, в полной темноте, и тебе не нужно нащупывать стены руками из страха врезаться, потому что ты знаешь в этом месте каждый уголок. — Он продолжал медленно перебирать пальцами мои волосы, вызывая дрожь и мурашки. — Я жажду того, чтобы ты знала меня так глубоко, чтобы могла идти сквозь тьму, что я ношу в себе, не боясь пораниться. Но я понимаю, что для тебя, возможно, еще слишком рано.

В горле внезапно пересохло, и мне пришлось сглотнуть. — Да, еще слишком рано. «Никогда», — хотелось ответить мне.

На его лице проступила горечь. — Но ты должна пообещать мне, что рано или поздно у тебя получится. Обещай мне, что у нас получится.

— Обещаю, — я улыбнулась как можно убедительнее, зная, что училась лгать у лучшего.

— Эй, голубки! Вижу, вам всё-таки удалось собрать палатку.

Рут спрыгнул со ступеньки, пролетев метр или два, и приземлился с кошачьей ловкостью и задорной усмешкой на лице. В одной руке он держал колонку, в другой — смартфон. Я кивнула в сторону Данталиана: — Это он, на самом деле. Я сдалась.

Рут закатил глаза. — Я и не сомневался. Ты и терпение — вещи несовместимые.

Он сосредоточился на тяжком труде — подключении одного гаджета к другому. Медленно, очень медленно он учился ладить с современностью. Вскоре после него пришли Эразм и Химена; они развели костер, который залил весь двор теплым светом, и жар пламени немного разогнал холод опускающегося вечера. Мед разложил подушки и одеяла в трех палатках и упер руки в бока, как ворчливый старик.

— Сдается мне, единственная пара, которая точно будет спать вместе, — это Данталиан и Арья, раз уж вы официально муж и жена. — Он вскинул бровь в тот момент, когда я сморщила нос, а чертяка ухмыльнулся.

— Само собой, — иронично бросила я, ни капли не радуясь такому решению.

Могу я сказать, что в данном случае замужество меня нисколько не огорчает?

Сделай милость, завали хлебало!

Технически оно и так закрыто, флечасо. Я же не ртом с тобой разговариваю.

Я наградила его испепеляющим взглядом, от которого он лишь рассмеялся. Ну и идиот.

Рут посмотрел на гибридку и по-хозяйски подошел к ней, обращаясь к другу и волку тоном, не терпящим возражений: — Ни ты, ни твой волчонок с ней спать не будете. Я не позволю вашим грязным тушам даже коснуться её, ясно?!

Она округлила глаза, а её щеки залил румянец. — Я не буду спать с тобой.

— У тебя нет выбора. Либо со мной, либо на кустах. — Рут пожал плечами. — Ты мне его только что дал — выбор! — Ты серьезно спала бы на кустах? — Он скептически на неё посмотрел, и молчание Химены в ответ было красноречивее любых слов. — Вот именно. Так что помалкивай.

Мед кивнул — он был совсем не против спать со своим парнем. Они-то, по крайней мере, были парой официально. — Отлично! Тогда начинаем вечер.

— Какую песню желаешь? Тебе выпала честь выбрать первую. — Рут шутливо поклонился гибридке. Та сначала задумчиво постучала пальцами по подбородку, а потом просияла. Она выхватила телефон из рук Рута, заработав от него гневный взгляд, и когда музыка заиграла, она издала вопль, идеально описывающий охвативший её восторг.