В семье Грей четверо детей. Первые трое — «законные» отпрыски мистера и миссис Грей. А потом появился младший: доктор Дункан Грей. Однажды мистер Грей пришел домой со смуглым малышом и заявил, что это его сын, матери мальчика больше нет, и миссис Грей будет его растить. Та признала, что вина здесь лежит на муже, а не на ребенке, и воспитала Грея как собственного сына.

Что до остальных троих: Эннис — старшая. Потом идет сын, Лаклан, который умыл руки и в плане бизнеса, и в плане заботы о родственницах. Он свалил всё на плечи Грея и упорхнул… Куда? Зачем? Понятия не имею. Знаю только, что его нет рядом. Как и их матери.

Вопреки моим предположениям, миссис Грей жива-здорова и обитает в Европе. Когда её муж умер, она осталась на пару лет, чтобы помочь Грею освоиться в новой роли, а затем уехала за границу заниматься своими делами, что её дети — ну, Грей и Айла точно — полностью поддерживают. Там Айла сейчас и находится: гостит у матери.

Карета покидает Эдинбург, в такой час это не занимает много времени, улицы пусты, если не считать повозок с доставкой. Мы быстро выезжаем на проселочную дорогу и, отмахав миль пять, сворачиваем в аллею.

В викторианские времена мы в сельской Шотландии. В двадцать первом веке, я уверена, здесь пригород, а поместье давно нарезано на жилые участки. Уцелел ли главный дом на паре-тройке акров? Если да, он стоит целое состояние.

У семьи Грей есть деньги. Лесли же над ними парят. Это богатейшая элита, обладающая и титулом, и капиталом. Эннис очень удачно устроилась, несмотря на «семейный скандал» с отцом, притащившим домой бастарда на воспитание жене.

Путь от дороги до главного дома занимает не меньше пяти минут. Я говорю «главный дом», потому что замечаю и другие постройки, хотя слишком темно, чтобы понять их назначение.

Поместье напоминает мне те, по которым я ходила с экскурсиями вместе с бабушкой. Может, я даже была именно в этом? Спустя какое-то время все они сливаются в одно большое: «Представляешь, каково это — жить в таком месте?».

Нэн всегда говорила, что отлично это представляет — она бы в два счета стала одной из тех викторианских безумиц на чердаке, симулирующих помешательство просто ради того, чтобы получить отдельную комнату. Я не понимала, что она имеет в виду, пока не попала в викторианскую Шотландию.

При всей просторности особняка Греев в нем нет ни одного места, которое было бы по-настоящему приватным для Грея или Айлы. Библиотека, гостиная, даже собственные спальни — в любую секунду туда может кто-то вторгнуться: Алиса скользнет почистить камин, я постучусь узнать, когда подавать чай. Не поймите меня неправильно — я бы не отказалась, чтобы мне приносили кофе и свежеиспеченное печенье на завтрак. Но я бы предпочла, чтобы их оставлял курьер под дверью. Мой кондоминиум — моя личная крепость.

Дом, к которому подкатывает Саймон, достаточно велик для семьи из двадцати пяти человек. И даже без них тут хватит работы для штата слуг такого же размера. Современному человеку такая орава прислуги кажется непристойной демонстрацией богатства. Но теперь я понимаю: это образ жизни. Грею и Айле не нужны четыре постоянных работника и садовник на полставки. Отчасти это нужно, чтобы освободить время для их изысканий, но еще это вопрос обеспечения людей работой. Даже если Эннис движут иные мотивы, это огромное поместье дает заработок в мире, где альтернативой может быть только работный дом.

Грей просит Саймона высадить нас у бокового входа, подозреваю, им пользуются в основном для доставок и персонала. Я полагаю, он старается быть незаметным, но когда дверь открывает женщина в темном платье экономки с шатленом на поясе, он представляется: «Доктор Дункан Грей», — и на лице женщины не проскальзывает и тени понимания того, что перед ней кто-то, кроме заурядного ремесленника. Напротив, она суживает глаза, впившись взглядом в его лицо.

— Врач? — переспрашивает она.

— Да, — отвечает Грей с терпением человека, привыкшего к такому годами.

— Медицинский врач?

— Да. Меня пригласила сама леди Лесли.

Женщина не двигается с места, преграждая путь. Её взгляд падает на его саквояж, оценивает костюм, но снова возвращается к лицу и замирает, будто всё остальное не может перевесить эту часть уравнения.

— Вы иностранный врач? — уточняет она. — Говорите вроде по-нашему, по-шотландски.

Я подаюсь вперед, готовая покончить с этим бредом, но в этот момент из глубины коридора раздается голос:

— Мейбл, пожалуйста, впусти доктора Грея. Он не только врач, но и брат леди Лесли.

Мейбл отступает, выглядя еще более ошарашенной. Новоприбывшая — ровесница Эннис, но хрупкая и изящная: тонкие черты лица, каштановые волосы и идеальные губы «луком Купидона». Ей наверняка под сорок, но она потрясающе красива какой-то кукольной красотой.

— Дункан! — восклицает она. — Как чудесно тебя видеть. И теперь ты доктор Грей! Прекрасные новости. Я всегда знала, что твой ум далеко тебя заведет.

— С-Сара, — Грей спотыкается на имени. — Я не знал, что ты… — Он замолкает.

Сара улыбается.

— Не знал, что я снова в милости у Эннис? Да, я и сама удивлена. Потребовалось всего пятнадцать лет. Это, должно быть, рекорд для твоей сестры по преодолению обиды.

Грей мнется, а затем расправляет плечи, словно пытаясь скрыть неловкость.

— Прошло много времени.

— С того самого дня, как Эннис приняла предложение лорда Лесли, если быть точной. С твоей сестрой нельзя не соглашаться без риска нарваться на последствия. Но я правда рада тебя видеть, Дункан. Я ведь могу тебя так называть? Это было уместно, когда ты был школьником, но, возможно, сейчас уже нет.

— Нет, конечно, можно. Вы были… и остаетесь самой близкой подругой Эннис. «Дункан» — это нормально.

Я как можно тише откашливаюсь.

Грей вздрагивает и смотрит на меня так, будто я возникла из воздуха.

— О, конечно. Это Мэллори. Мэллори Митчелл. Моя помощница.

— Ассистент врача — женщина? О, я рада слышать, что мы, наконец, движемся в этом направлении. Очень приятно познакомиться, мисс Митчелл.

— Взаимно.

— Дункан, — раздается резкий голос в коридоре. — Ты собираешься осматривать моего мужа? Или пришел строить глазки Саре?

— Он ничего такого не делает, Эннис. Перестань его подначивать, иначе он вообще не станет осматривать твоего мужа. — Сара выгибает идеальную бровь в сторону подруги. — Если только в этом и не заключается твоя цель. Выставить его прежде, чем он успеет помочь?

Эннис взмахивает рукой и решительно шагает дальше по коридору.

— Нас призвали, — бормочет Сара. — Игнорируйте на свой страх и риск.

— Я всё слышала, дорогая, — бросает Эннис, не оборачиваясь.

— На то и расчет, любовь моя.

— Есть ли шанс узнать, что именно стряслось с лордом Лесли? — спрашиваю я. — До того, как мы его увидим?

Эннис оглядывается и награждает меня таким взглядом, каким обычно удостаивают ребенка, влезшего в разговор взрослых.

— Яд, — говорит Сара. — Лорда Лесли отравили.

Эннис ведет нас через такое количество коридоров, что я начинаю гадать: не пытается ли она потянуть время, пока её муж не испустит дух? Мы идем мимо бесконечных рядов покойников. Ну, в смысле, портретов старых и, надо полагать, ныне почивших людей. И сплошь мужчины. Если только семейство Лесли не освоило искусство самозарождения, в их генеалогическом древе обязаны быть женщины, но ни одна не удостоилась места на этих стенах.

Здесь прорва комнат. За время своего, признаю, недолгого пребывания в роли путешественницы во времени я пришла к выводу: викторианцы обожают, когда у каждого помещения есть строго определенная функция. Бедняков это, конечно, не касается — у них три поколения ютятся в комнатушке поменьше моего крошечного кондоминиума в Ванкувере. Но для среднего класса и выше функциональность комнат важна так, как в моем мире и не снилось: у нас всё часто сливается в зоны с открытой планировкой или служит сразу нескольким целям — кабинет, библиотека, ТВ-зона и гостиная в одном флаконе.

Викторианский декор — это вообще отдельная песня. Он кричащий, заваленный всяким хламом и часто тематический, даже если тема ограничивается чем-то вроде «всё должно быть кроваво-алого цвета». Множество вещей привезено из других уголков мира — это, пожалуй, первая эпоха, когда такое стало легко осуществимым, — и в этом доме «культура» возведена в абсолют. Тут есть египетская комната, африканская, индийская. Есть даже одна, которая, как я подозреваю, должна изображать Канаду: с чучелами бобров и самым аляповатым поддельным тотемным столбом, что я видела в жизни.

Неужели лорд Лесли посетил все эти места и привез сувениры? Возможно, но это прямо-таки вопит о «колониальной Британии»: каждая комната гордо выставляет напоказ искусство, культуру и фауну других стран, словно военные трофеи, на которые Лесли имеет личное право. В этом контексте «канадская комната» обретает совсем иной смысл — будто моя страна и её коренные народы лишь чучела на полке.

Кажется, принято считать, будто викторианцы поголовно гордились своей империей и были слепы к тому ущербу, который она наносила. Как я выяснила, это не так. Даже в это время некоторым неуютно от осознания того, к чему всё это ведет.

Пока мы идем, Сара описывает состояние лорда Лесли. Три дня назад он начал жаловаться на боли в желудке. Эннис была в Лондоне, где замещала мужа на какой-то деловой встрече. Почему она это делала? Грей не спрашивает, значит, в этом нет ничего удивительного. У лорда Лесли вообще слабое здоровье? Или он старик? Суть в том, что Эннис была в отъезде, и её вызвали, когда мужу стало совсем худо с желудком.

Врач прописал ему то, что Сара называет «очистительными средствами». Судя по деликатному описанию, речь о рвотных и слабительных. Проще говоря, о штуках, которые прочищают пищеварительную систему с обоих концов. Это не помогло, и вскоре вместо того, что должно выходить, пошла кровь. Грей, кажется, не придает этому значения и спрашивает лишь, что именно было прописано. А я гадаю: насколько же суровы викторианские слабительные?

Первой тень яда на происходящее набросила экономка Мейбл. В отсутствие леди Лесли в дом доставили коробку засахаренного инжира. По словам Мейбл, её сразу отнесли лорду Лесли. Сара, которая гостила в доме последний месяц, как раз была в комнате — они играли в карты. Она спросила, от кого подарок, но лорд Лесли лишь что-то пробурчал и перевел тему.

— Любовница, — коротко бросает Эннис. — Его реакция означала, что он уверен: это подарок от любовницы.

— А инжир еще остался? — спрашиваю я. — Если да, возможно, его можно проверить… — Я бросаю вопросительный взгляд на Грея.

— Да, — кивает Грей. — Айла знает способы обнаружения яда в пище.

— Инжира больше нет, — говорит Эннис.

— Съеден? — уточняю я.

Когда Эннис снова награждает меня «тем самым» взглядом, Грей поясняет:

— Пожалуйста, считай вопросы Мэллори вопросами для Хью. У неё отличное чутье на детективную работу.

— Основанное на опыте пребывания по ту сторону закона? — резко вставляет Эннис. — Я знаю порядки моей сестры. Тащить в семейный дом осужденных преступников…

— Меня так и не осудили, — парирую я. — Как раз благодаря моему чутью на детективную работу.

Сара смеется.

— Осторожнее с ней, Эннис. Она не из тех жеманных девиц, которых ты обычно нанимаешь.

— Не я их нанимаю. Это делал Гордон, и именно жеманных он и предпочитал.

Я откашливаюсь.

— Возможно, вам не стоит говорить о муже в прошедшем времени. Пока что.

Жду, что она рявкнет на меня или скажет Грею приструнить свою прислугу. Но вместо этого получаю совсем иной взгляд. Оценивающий. Внимательный. Затем она кивает и, к моему удивлению, произносит:

— Справедливо. Ладно, детектив Мэллори. Когда я говорю, что инжира нет, я тщательно подбираю слова. Сначала лорд Лесли наотрез отказался отдавать коробку. Подозреваю, внутри была нацарапана какая-нибудь любовная записка. Затем, когда Сара убедила его, что это важно, он пошел за коробкой, но её и след простыл. Именно тогда он начал обвинять меня…

— Леди Лесли! — резкий голос разносится по коридору. — Ваш муж при смерти, а вы развлекаете гостей?

Я вглядываюсь в полумрак коридора и вижу сухопарую женщину с проседью в волосах и тростью, которой она грозно помахивает в сторону Эннис.

— Идемте. Живо. Он звал вас.

Женщина разворачивается и уходит.

— Я нужна ему там только для того, чтобы она могла меня честить на чем свет стоит, — бормочет Эннис. — Вся в своего проклятого братца.

— Следи за языком, дорогая, — шепчет Сара. — Ты дама благородного сословия.

Эннис ворчит что-то еще себе под нос, но ускоряет шаг. Грей идет вровень с ней. Я держусь позади, рядом с Сарой.

— Полагаю, это была сестра лорда Лесли? — шепчу я.

— Да, — отвечает Сара. — Достопочтенная Хелен Баннерман.

— Она не слишком жалует леди Лесли? — шепчу я.

Сара бросает на меня взгляд, сопровождая его легкой улыбкой.

— Никто не жалует Эннис, моя дорогая. Кроме тех, кого жалует она сама, а те в ней души не чают. Хотя я никогда не была уверена, то ли она этого заслуживает, то ли нам просто льстит её расположение.

Когда я не отвечаю, она наклоняется ближе.

— Я шучу, конечно. Эннис не та женщина, которой кажется. — Она поджимает губы. — То есть она именно такая, и в то же время совсем нет, если вы понимаете, о чем я.

— Она именно такая, какой кажется, но для тех, кто её хорошо знает, она нечто большее.

Сара хлопает меня по руке ладонью в перчатке.

— В точку. Что до Хелен, она следующая в очереди на титул, так как у Эннис нет детей.

Грей оглядывается и говорит мне:

— Если у пэра нет наследников мужского пола, титул может перейти к старшей женщине в роду, чтобы избежать пресечения династии.

Сара кивает.

— Хелен унаследует титул и дом.

Женщина может наследовать? Это из-за того, что в Шотландии нет ковертюры? Если так, то почему в семье Грея дом, бизнес и активы перешли от Лаклана к Грею, хотя Эннис старшая, а Грей — младший?