— Поосторожнее, Дункан, — бормочет МакКриди, когда мы подходим ближе. — За вами хвост.

— Да, я знаю. — Грей оборачивается и кричит в темноту: — Спасибо за службу, парень!

Молодой человек выходит на свет и касается козырька кепки.

— Рад помочь, сэр. — Он оглядывает Маккриди. — Это ваш пациент? Сочувствую вашей беде, мистер. Страшное дело.

Грей подбрасывает парню еще одну монету, и тот исчезает в ночи.

— Моей беде? — переспрашивает МакКриди.

— Я сказал ему, что иду на встречу с пациентом, у которого «деликатный недуг». Не волнуйтесь. Я прихватил ваши ртутные пилюли.

МакКриди только и остается, что возмущенно запыхтеть.

— Ртуть? — переспрашиваю я. — Пожалуйста, скажите мне, что вы понимаете: ртуть не является медицински обоснованным методом лечения чего бы то ни было.

— Разумеется. В конечном итоге она убьет Хью, но дурная болезнь сделает это не менее успешно, а он, скорее всего, предпочтет яд. — Грей переводит взгляд на МакКриди и произносит с абсолютно каменным лицом: — Дурная болезнь — штука скверная.

— Которой у меня нет, — отрезает МакКриди.

— Само собой, — Грей поправляет перчатку, — чтобы подхватить её, нельзя вести жизнь монаха, томясь по…

МакКриди громко откашливается.

— Я привел вам Мэллори, — говорит Грей.

— Но не для того, чтобы положить конец вашему монашескому жилью, — вставляю я. — Извините.

МакКриди снова возмущенно пыхтит.

Грей качает голвой:

— Будьте осторожны. Мэллори сегодня в игривом настроении.

— Вы говорите обо мне так, будто я котенок, — замечаю я.

— Скорее как о маленькой тигрице, которая временно пребывает в благодушном настроении, но готова в любой момент выпустить когти и клыки, если мы примем её игры за что-то большее, чем минутную прихоть.

— Маленькая тигрица?

Он приподнимает брови:

— Это единственная часть моего описания, которая вызвала у вас возражения?

МакКриди снова кашляет:

— Я вижу, вы оба в ударе. Неужели это из-за предвкушения приключения?

— Да, я рада быть здесь, даже если чувствую себя немного… — Я опускаюсь в глубоком реверансе и заискивающе смотрю на них: — Пожалуйста, сэр, будьте так добры, позвольте мне хоть немного отдохнуть от повседневных забот.

— Она чувствовала себя обделенной вниманием, — поясняет Грей. — Я говорил ей, что пока не случалось серьезных преступлений, для которых нам могла бы понадобиться её помощь.

— Только обычные кражи и побои, — добавляет МакКриди. — Если вам интересно помогать с таким…

— Да! О, да, пожалуйста!

Проходившая мимо женщина косится на нас и тут же отворачивается, увидев меня — наполовину согнувшуюся в поклоне перед двумя мужчинами и издающую восторженные возгласы.

МакКриди тихонько смеется. Грей, как обычно, ничего не замечает и продолжает:

— Это моё упущение. Я не хотел беспокоить вас мелкими правонарушениями. Теперь буду знать.

Не хотел «беспокоить»? Или просто не был готов работать со мной после того, что случилось в прошлом месяце?

МакКриди предлагает мне локоть:

— Идемте, моя красавица. Нас ждет пинта доброго стаута.

Я беру его под руку, и мы выходим на дорогу, оставляя Грея ждать в тени.

Глава Третья

Паб, как и большинство вещей в викторианском Эдинбурге, оказывается одновременно и тем, что я ожидала увидеть, и полной противоположностью моим ожиданиям. Мои визуальные представления о подобных сценах целиком сформированы Голливудом. Подозреваю, что — если только это не мегабюджетный фильм — где-то в съемочном павильоне существует стандартный «викторианский паб». Или, по крайней мере, чертеж такого места, в который художник-постановщик вносит пару правок. Насколько глубоко копали те первые дизайнеры? Да и как вообще можно это проверить? И что важнее для зрителя: аутентичное заведение той эпохи или то, что он ожидает увидеть?

Если паб расположен в таком районе, как этот, он обычно темный и грязный — и это вполне соответствует действительности. Темнота здесь от нехватки освещения: газовые фонари всё еще слишком большая роскошь для рабочего паба. Здесь светят только лампады и свечи, создавая колеблющееся зарево и дымное марево. Дым, кстати, помогает перебить запах, который, на удивление, пахнет не потом и несвежим дыханием, как я предполагала, а лимоном, розой и тем, что, как я теперь знаю, называют бергамотом.

В современном мире нам кажется, будто наши предки не замечали телесных запахов. Правда же, по крайней мере, в этот период, в том, что они их чертовски хорошо замечали. Хуже того, они считали это вонью так называемого «немытого плебса». Очевидным решением было бы мыло. Но в эпоху, когда мыло стоит дорого, а горячую — или хотя бы просто чистую — воду не так-то просто достать, решение становится неочевидным. Хотя викторианцы оказались гораздо чистоплотнее, чем я думала, они также используют уйму маскирующих ароматов. Именно их я здесь и чувствую, и лишь где-то на заднем плане пробивается реальный запах пота.

Публика тут смешанная. Основываясь на каких-то засевших в мозгу образах, я ожидала увидеть лишь нескольких женщин, большинство из которых были бы проститутками «по обстоятельствам». Как указывала Айла, число профессиональных ночных бабочек в таком районе невелико. В основном это просто женщины, готовые на это, если нужны деньги на койку в ночлежке… или на дозу… или чтобы накормить детей.

Хотя я и замечаю несколько дам, подходящих под это описание, в целом женщин здесь больше, чем я рассчитывала. Большинство просто наслаждается выпивкой, кто в одиночку, кто с подругами. Айла никогда не смогла бы позволить себе такого в нашем квартале. Здесь же тугие корсетные шнуры викторианской морали ослаблены, и женщины могут просто зайти пропустить по стаканчику, совсем как я у себя дома. Есть здесь и дети. Одни ждут родителей, другие просто околачиваются рядом — возможно, надеются на заработок или на то, что удастся обчистить карманы посетителя, который слишком пьян, чтобы что-то заметить.

Народу здесь прорва, этого не отнимешь. Столпотворение такое, что любой современный инспектор пожарного надзора схватился бы за сердце. Нам достается столик только потому, что кто-то как раз уходит, и МакКриди плечом оттесняет мужчину, который тоже вознамерился его занять.

Мы устраиваемся поудобнее и входим в роли, начиная флиртовать. К счастью, МакКриди парень, с которым флиртовать одно удовольствие. Красивый, умный, амбициозный, с тем прогрессивным складом ума, который бывает только у людей с добрым сердцем и широким кругозором. Будь Хью МакКриди моим коллегой-детективом на каком-нибудь учебном семинаре, я бы пофлиртовала с ним по-настоящему. Но сейчас случай иной.

Впрочем, благодаря тому, что с МакКриди мне комфортно, изображать флирт не составляет труда. Мы постоянно обмениваемся взглядами, улыбками и смешками, но если бы кто-то мог расслышать наш разговор, у него бы сложилось совсем иное впечатление.

— Вторая жертва часто посещала это заведение, — говорит МакКриди, наклоняясь вперед и накрывая своей ладонью мою.

Я отстраняюсь и шутливо шлепаю его по руке, а он ухмыляется на радость любым возможным зрителям.

— Несколько дней назад, — продолжает МакКриди, — этот человек, Эндрю Бёрнс, жаловался на боли в желудке, но отмахивался, мол, «просто нездоровится». Затем, позавчера вечером, ему стало явно хуже, и он рассказал приятелям, что жена приготовила его любимый пудинг.

— Угу. — Я хлопаю ресницами. — Рассказывайте дальше.

— Пудинг был очень сытный, и он боялся, что переел, оттого и живот крутит. Но ему не хотелось отказываться, ведь она потратила столько сил — и денег, — чтобы приготовить его любимое лакомство.

— Дайте угадаю. Сама она его не ела? Настаивала, что это всё для него?

— Он не говорил. Пока он пил, ему стало совсем худо. Одного из мальчишек, — он оглядывается, его взгляд падает на пару детей, — послали за женой Бёрнса. К тому времени, как она пришла, он уже был на улице, едва не теряя сознание от рвоты.

— И как она отреагировала?

— С раздражением, по словам свидетелей. Сказала, что он допьется до смерти, и она не собирается облегчать ему участь. И ушла прочь. Двое мужчин дотащили его до дома и уложили в постель.

— Его жена им что-нибудь сказала?

— К сожалению, эти двое не из тех, кто горит желанием общаться с полицией.

— Это подозрительно? — спрашиваю я с кокетливым смешком, наклоняясь ближе. — Или здесь это в порядке вещей?

Его губы трогает тень улыбки.

— В порядке вещей. В вашем времени иначе?

— Уверена, так во все времена. Значит, у вас проблемы с поиском свидетелей, готовых говорить.

— Именно.

— И поэтому мы здесь.

— Да.

— А что случилось после того, как миссис Бёрнс ушла?

— Те двое вернулись и говорили с другими посетителями, но наши свидетели не слышали, о чем именно. На следующий день одна из местных девиц, — его взгляд скользит по женщинам у стойки, давая понять, что речь о тех, кто торгует собой, — зашла к нему домой с бутылочкой желудочной настойки. Миссис Бёрнс её выставила. Устроила такой скандал, что соседка заинтересовалась, проскользнула в квартиру и заглянула в комнату Бёрнсов.

Когда я впервые услышала здесь слово «флэт», я запуталась. В современной Шотландии — как и в Англии — это означает то, что я бы назвала «квартирой». В викторианском Эдинбурге «флэт» — это целый этаж в здании, состоящем из жилых единиц, называемых «апартаментами», что, вообще-то, логичнее. А «тенемент» — это просто многоквартирный дом, а не обязательно трущобы.

Я уточняю:

— Значит, соседка проверила Бёрнса. И как он был?

— Мертв.

— А-а. И коронер, то есть полицейский хирург, постановил, что причина смерти — яд?

Маккриди бросает на меня выразительный взгляд.

— Верно, — исправляюсь я. — У вас же есть Аддингтон, а от него можно с уверенностью ожидать только одного: он подтвердит, что жертва действительно не дышит.

— Нет, один раз он и тут ошибся. Даже дважды, если считать тот случай, когда он вызвал Дункана забрать тело, а там никого не оказалось. Мы так и не выяснили, украли ли «труп», ушел ли он сам или он существовал только в воображении Аддингтона. В тот вечер он изрядно приложился к бутылке.

— Погодите, — говорю я. — Я знаю, что Аддингтон использует похоронное бюро доктора Грея для вскрытий, но я не видела там жертв этих отравлений.

— Потому что Аддингтон не проводил вскрытия.

Я моргаю, в упор глядя на него и забыв о флирте.

— Вы хоть понимаете, Мэллори, что когда вы так на меня смотрите, мне кажется, будто вы судите нашу полицейскую систему и находите её совершенно никчемной?

— Она… в процессе становления.

Он резко смеется и хлопает меня по руке.

— Можете не осторожничать. Я и сам признаю несовершенство нашей системы.

— Но она правда развивается. У вас за плечами всего лет пятьдесят опыта работы в полиции. В моем мире — сотни лет, и даже тогда многое требует капитального ремонта.

Он становится серьезным.

— То есть мы никогда не научимся делать всё правильно?

— Научимся, — говорю я с большей уверенностью, чем обычно чувствую. — Но вы сказали, что вскрытия не проводились, потому что Аддингтон и так знает, что это яд. Откуда? — я заминаюсь. — Это проба Марша? У вас же она уже есть, верно? Ну, тест на наличие мышьяка?

Маккриди всплескивает руками.

— Есть какой-то тест, и, полагаю, Аддингтон его провел, потому что вынес вердикт: мышьяк. Это всё, что мне известно.

— А мы можем попросить доктора Грея осмотреть…

Меня прерывает голос за плечом. Мы оба замираем, как гончие, почуявшие след. Только вместо запаха это слово.

Яд.

Я начинаю размахивать руками, будто рассказываю какую-то историю, и хотя мои губы шевелятся, я не произношу ни звука. Вместо этого мы всё внимание устремляем на голос позади меня.

— Говорю тебе, это она отравила пудинг. Все об этом знают. Если бы полиция потрудилась её поймать, они бы забрали пудинг прямо из её ледника на анализ.

— А они могут так сделать?

— Ты что, не читал про то дело в Англии в прошлом году? Скотленд-Ярд заподозрил, что яд был в шоколаде, они его проверили — и вот тебе на: битком набит мышьяком.

Я кошусь на МакКриди, но он весь ушел в себя: взгляд остекленел, он полностью сосредоточен на подслушивании.

К первым двум спорщикам, обсуждавшим, являются ли полицейские бездарями или им просто плевать, присоединяется третий.

— Это точно был пудинг, — заявляет новичок. — И вы ведь знаете, почему её до сих пор не арестовали? — Он не ждет ответа. — Они действуют хитро. Наблюдают. Ждут, когда миссис Бёрнс побежит к тому, кто снабдил её ядом. И тогда они вздернут их всех разом.

Я снова смотрю на МакКриди. На сей раз он отвечает мне ироничным пожатием плеч — мол, план-то неплохой… если бы они и впрямь верили в существование ядовитой сети.

А может, она существует? О, я понимаю, почему Айла ощетинилась при одной мысли об этом. «Отравительница» — слишком удобный ярлык, который легко навесить на женщину-химика. Мол, она не «настоящий» ученый, а просто варит яды на продажу таким же порочным бабенкам.

Но вот в чем штука: разве сама городская легенда о ядовитых сетях не могла натолкнуть кого-то на мысль создать такую сеть на самом деле?

Троица продолжает болтать. Пустые домыслы, никакой конкретики в их рассказе нет, и я уже начинаю закипать от досады, как вдруг улавливаю другой разговор — на этот раз за спиной МакКриди.

За соседним столиком сидят две женщины, склонив головы друг к другу. Я не могу разобрать, кто именно говорит. Я вообще едва слышу их сквозь общий гул.

— Слыхала, она взяла зелье у Королевы Маб.

— У кого?

— У Королевы Маб, там, в… — остальное тонет в шуме.

— А она продает?.. — голос женщины стихает, и я ловлю обрывок незнакомого слова.

— Продает. У тебя какой срок?

— Прошлый месяц пропустила. По утрам совсем худо.