Именно в Старый город мы и направляемся. Веками он и был всем Эдинбургом. Как столица Шотландии — с замком, где когда-то жили короли и королевы, — это город-крепость, окруженный стеной. Когда население выросло, богачи сделали то, что делают всегда: бросили переполненный и грязный центр на растерзание менее удачливым слоям населения.

В случае с Эдинбургом это означало строительство за пределами стены. Так родился Новый город. О, в Старом городе есть и приличные части, где живут рабочие и мелкие буржуа. Но есть и элементы с таким уровнем нищеты, который трудно себе вообразить.

Когда мы начинаем подъем по Маунду в сторону Старого города, я поглядываю на Грея. Он смотрит в окно, погруженный в мысли, которые крутятся в его голове с молниеносной скоростью. Как бы мне ни не хотелось его перебивать, я уже знаю: сам он из этого транса не выйдет.

— Вы обещали рассказать мне об этом деле, — напоминаю я.

Ему требуется секунда, чтобы переключиться. Затем он кивает.

— Недавно в городе произошло две смерти от отравления.

— Точно. Видела в газетах. — Я осекаюсь. — Погодите. Это то самое дело, о котором вы не хотите рассказывать Айле? Своей сестре-химику?

— Я сказал, что мы временно её не привлекаем. Конечно, позже мы это сделаем, так как нам может понадобиться её помощь. Проблема в том, что сейчас мы подозреваем наличие «ядовитой сети».

— Ядовитая сеть? — Мои глаза расширяются. — Скажите мне, что это правда: изящные кольца с потайными отделениями для яда, чтобы травить врагов и неудобных любовников. Я тоже так хочу. В смысле, кольцо. А не любовника.

Грей качает головой.

— Таких вещей не существует.

— Колец с ядом? Или неудобных любовников?

— Есть мода на кольца с маленькими отделениями, в которых женщины якобы носят яд. На самом деле в них хранят таблетки, духи или памятные вещицы. Да, я уверен, некоторые дамы покупают их исключительно ради ореола таинственности и налета скандальности, но я имел в виду не такие кольца.

— А какие же тогда?..

— Сеть женщин, которые убивают своих близких с помощью другой женщины, снабжающей их ядом.

— Типа книжного клуба, только вместо книг они делятся отравой. — Я многозначительно поигрываю бровями. — И рецептами убийства.

Он вздыхает, но в этом вздохе слышна нотка снисхождения. Теперь, когда он знает мою историю, он начинает привыкать к моему современному языку и чувству юмора.

— Ладно, — говорю я. — Убийство — не повод для смеха. Но, учитывая то, что я успела повидать у некоторых викторианских мужей, я бы не стала винить их жен за то, что они подсыпают немного мышьяка в чай. То же самое касается некоторых викторианских отцов. И, возможно, некоторых викторианских братьев. — Я вскидываю руки. — Присутствующих это не касается. Но вы понимаете, о чем я. Если женщины в это время находятся в тюрьме, то ключи от неё чаще всего держат их родственники-мужчины.

— Не стану отрицать. Я бы сказал, что в Шотландии ситуация обстоит лучше, но понимаю, что «лучше» — понятие относительное.

В Шотландии не действует ковертюра — норма общего права, согласно которой после замужества всё, от денег женщины до её базовых прав, переходит под контроль мужа. Супружеская пара юридически считается одним лицом, и это лицо — муж.

Я продолжаю:

— Значит, теория «ядовитой сети» такова: женщины, желающие избавиться от неудобного члена семьи, находят другую женщину, которая продает им яд. А когда они спроваживают муженька на тот свет, какая-нибудь знакомая говорит: «О, повезло же тебе, дорогая», — и убийца дает ей адрес отравительницы.

— Верно.

Я смотрю в окно кареты, давая себе время подумать. Мы добираемся до вершины Маунда. Даже в такой поздний час дети снуют по поручениям, отчаянно пытаясь заработать несколько монет, пока солнце не зашло. Мельком замечаю девочку в дверном проеме. Ей не больше двенадцати, и когда карета проезжает мимо, она задирает юбку — приглашение для богатого джентльмена в таком роскошном экипаже.

По обе стороны узкой дороги взмывают ввысь тенементы. Некоторые достигают десяти этажей, и чем выше — тем хуже условия жизни. Я видела достаточно на нижних этажах, чтобы не быть уверенной, что смогу вынести то, что творится наверху. От того, что я наблюдаю сейчас, даже мне хочется втянуть голову в плечи и притвориться, будто я ничего не вижу.

Я кошусь на Грея, он тоже смотрит в окно. Он всё видит. Даже когда ему не хочется, он видит и чувствует.

Он указывает на окно.

— Вон там жили первая жертва и его предполагаемая убийца — жена, — говорит Грей. — После его смерти она получила выплату от похоронной кассы.

Я не спрашиваю, что такое похоронная касса. Я уже много узнала о похоронном бизнесе в викторианском стиле. Для отца Грея услуги гробовщика были лишь фасадом. Настоящие деньги приносили инвестиции в сопутствующие сферы. Когда церковные кладбища переполнились, вырос спрос на частные, и он вкладывался в них. Когда стоимость похорон выросла — во многом благодаря самим гробовщикам, — возникли низовые организации, известные как похоронные кассы, предлагавшие страхование на случай погребения, и отец Грея инвестировал и в них тоже.

У бедняков есть веская причина так стремиться похоронить своих близких: Анатомический акт 1832 года. Созданный, чтобы остановить торговлю трупами, закон стал отчасти ответом на дело Бёрка и Хэйра здесь, в Эдинбурге, когда двое мужчин не просто продавали тела, но и сами их «создавали».

До этого момента британские врачи могли изучать только тела казненных преступников. Акт позволил медицинским колледжам получать кадавров другими способами. Самое важное — они могли забирать невостребованные тела.

Звучит логично, да? Вот только «невостребованные тела» не всегда принадлежат людям без роду и племени. Чаще всего это люди, чьи семьи не могут оплатить похороны — те, кто раньше полагался на церковь в этом вопросе. Теперь эти трупы отправляются в медицинские колледжи. Хуже того, в народе свято верят: если тело не цело, душа не попадет в рай. Так что, не имея возможности оплатить погребение, люди обрекают своих близких на чистилище.

Как и многие другие правила, Анатомический акт создавался для решения одной проблемы, но породил другую. И, как обычно, бедняки остались в пролёте.

Частичным спасением стали похоронные кассы, позволявшие людям выплачивать страховые взносы, чтобы иметь возможность по-человечески зарыть своих родных в землю.

— Значит, жена первой жертвы получила выплату от похоронной кассы, — говорю я. — И что с того?

— Она ею не воспользовалась.

— Не воспользовалась? Оу. Вы хотите сказать, она позволила забрать тело мужа в медицинский колледж в качестве учебного трупа.

— Да. И это могло бы никогда не вскрыться, если бы не Хью. Хотя он и не ведет это дело официально — за него снова отвечает детектив Крайтон, — Хью решил проверить наводку информатора.

Детектив Крайтон, старший офицер, который заправлял и нашим прошлым делом. Я открываю рот, чтобы расспросить подробнее, но карета притормаживает у обочины, и сверху доносится голос Саймона:

— Здесь, сэр?

Грей всматривается в темнеющую улицу за окном.

— К сожалению, да. Дальше нам придется идти пешком. Я бы предпочел пройти весь путь на своих двоих, если бы кое-кто не задержал наш выезд своими этическими дилеммами.

— Этическими? Вы же не о нашей Катрионе, сэр? — Глаза Саймона весело блестят, когда я выглядываю в окно. Но затем его улыбка сменяется сочувственной гримасой. — Я хотел сказать — Мэллори.

— И то, и другое сойдет, — отвечаю я, улыбаясь ему в ответ.

Я была бы не против остаться Катрионой ради простоты. Но Айла поняла, что в этом мире мне и так неуютно, и использование собственного имени поможет мне адаптироваться.

Будучи «Катрионой», я получила травму головы, которая якобы объясняет перемены в моем характере. После этого было несложно убедить прислугу, что я хочу, чтобы меня называли другим именем, раз уж я больше не та прежняя Катриона.

— Раз вы хотите быть Мэллори, значит, так я и буду вас звать, — говорит Саймон. — И раз уж вас задержали вопросы этики, то вы и впрямь совсем не та Катриона, которую я знал.

Он пытается улыбаться, но в его взгляде сквозит грусть. Катриона не встречала человека, которого не могла бы запугать, шантажировать или предать. Но если и было исключение, то это Саймон. По крайней мере, я на это надеюсь. Он был её другом, и я очень хочу верить, что она этого заслуживала.

Мы выходим из кареты. Да, «выходим» — слишком простое слово для этого процесса, но как дочь профессора английского языка я здесь в своей стихии, разбрасываясь архаизмами, которые почерпнула за годы чтения. Признаться, иногда мой энтузиазм берет верх. Когда я только прибыла сюда, я решила, что для того, чтобы сойти за местную, мне нужно использовать все свои самые заумные словечки. Это сработало бы куда лучше, не находись я в теле горничной, которая к тому же утверждала, что не умеет читать.

Грей отпускает Саймона с каретой домой. Назад мы вернемся пешком. Должна сказать, это еще одна вещь, которую я обожаю в этом времени. Прогулки. О да, дороги здесь не блещут чистотой, да и воздух тоже. Но почти любое место, куда нам нужно, находится в миле или двух, и этот путь пролегает через детально проработанный парк развлечений в викторианском стиле, полный чудес.

Весь этот мир для меня — сплошное чудо. Что не означает, будто я хочу здесь остаться. Дома у меня родители. Там мои друзья и карьера. И когда я ушла, я как раз навещала бабушку, которая была при смерти — рак оставлял ей считанные дни.

Ушла ли Нэн теперь? Думают ли мои родители, что я исчезла — похищена и убита в тысячах миль от дома всего за несколько часов до смерти бабушки? Или в моем теле сейчас Катриона? И что хуже: думать, что я погибла, или видеть, как их единственный ребенок превратился в чужого человека, который лжет и берет всё, что дают?

Да, это именно те мысли, от которых я изо всех сил стараюсь отмахиваться. И делать это гораздо проще в такую ночь, когда я могу с головой окунуться в викторианское приключение.

Когда Грей сказал, что я буду играть роль подружки МакКриди, я предположила, что это потому, что Грей в их дуэте не отвечает за детективную часть. Но пока мы идем, я вспоминаю об истинной проблеме.

Это тот тип кварталов, где люди не суют нос в чужие дела. И всё же на нас обращают внимание. Я — симпатичная блондинка девятнадцати лет, которая выглядит как дорогая проститутка, явно забревшая не в свой район. Грей выглядит еще более неуместно — очевидный состоятельный господин. На это, возможно, закрыли бы глаза — мало ли богатеев с низменными вкусами, — если бы не цвет его кожи.

Люди здесь, может, и не могут позволить себе любопытство, но для Грея они делают исключение. А в работе под прикрытием нельзя позволять себе быть запоминающимся.

Мы спускаемся по улице и сворачиваем в клоуз. В Эдинбурге клоузы могут быть как узкими переулками, ведущими во внутренние дворы, так и короткими путями между зданиями. Наш случай — второй: официальный срез, но там настолько темно, что я бы побоялась заходить туда даже днем. Я беспокоюсь, что выбор этого пути — очередной признак беспечности Грея, но когда за нашими спинами скрипит подошва, мой босс оборачивается даже раньше меня.

Грей выпрямляется, вперив взгляд в тени позади нас.

— Я могу вам чем-то помочь? — спрашивает он тоном резким и уверенным, с оттенком раздражения.

Тишина.

Грей вздыхает, и этот звук дрожит в безмолвном проходе.

— Я вижу тебя, парень. Смотрю прямо на тебя.

Из тени выходит молодой человек. Он примерно ровесник Катрионы, среднего роста и худой как щепка. Хрупкость телосложения только подчеркивается старомодной одеждой, которую всё еще донашивают бедняки: огромным пиджаком и мешковатыми брюками. Но самая важная деталь его облика? То, что он держит в руке.

Дубинка.

Я напрягаюсь, но Грей лишь опускает взгляд на оружие, и парень прячет дубинку за спину, как школьник, пойманный с перочинным ножом.

— Я могу вам чем-то помочь? — повторяет Грей.

Юнец колеблется. Справедливости ради, он на полголовы ниже Грея и фунтов на пятьдесят легче, но дело не только в разнице в размерах. Его сбивает с толку полное отсутствие беспокойства у Грея, который буравит его невозмутимым взглядом.

— Спрашиваю в последний раз…

— Я подумал, вы заблудились, сэр, — говорит парень с густым шотландским акцентом, который я научилась мысленно расшифровывать. — Хотел предложить дорогу показать.

— Я в точности знаю, куда иду, хотя и ценю вашу заботу. Вместо указаний… — Грей поднимает монету. — Не будете ли вы так добры проследить, чтобы никто больше не задерживал мой путь? Я немного спешу.

Парень переводит взгляд с меня на Грея.

— Я знаю местечко, где вы сможете уединиться на пару минут, сэр.

Грей хмурит брови.

— Уединиться? — Он прослеживает за взглядом парня, направленным на меня. — Разумеется, нет. Я врач, иду к пациенту, страдающему от… — он откашливается, — …деликатного недуга. Итак, если у вас есть время и желание? — Он снова демонстрирует монету. — Если же вы заняты чем-то другим, позвольте пожелать вам доброго вечера.

— Я прикрою вам спину, сэр.

— Весьма признателен.

Грей ловко подбрасывает монету. Парень ловит её, и мы идем дальше.

Как коп, исходивший немало патрульных участков, я знаю: шансы на то, что пацан всё же попытается нас грабануть — пятьдесят на пятьдесят. И еще двадцать пять процентов за то, что он просто свалит с деньгами. Грей тоже это понимает, судя по тому, как он остается начеку, пока парень пристраивается за нами.

Мы проходим еще четверть мили, приближаясь к району получше, более пролетарскому. Там я замечаю фигуру, прислонившуюся к темной стене со скрещенными руками. Я замедляю шаг, пока не узнаю его. Бакенбарды выдают его с головой. Детектив Хью МакКриди может быть одет как рабочий, что бесконечно далеко от его обычного щегольства, но стоит взглянуть на эти роскошные бакенбарды, и его узнаешь мгновенно.