Зима входила в свои права: ртутный столбик в термометре, казалось, вот-вот совсем исчезнет. Дни стали короткими. Реки заковало в лед. В лощинах у земли стлался белый туман. Из труб домов дым подымался свечой. Белый, прямой, он выше превращался в небольшое облачко и куда-то исчезал. Птицы подолгу сидели на одном месте, как бы заснув и, казалось, они вот-вот упадут в виде мерзлых комков.

Работники экспедиции начали разъезжаться с Едниканской базы. Одинцов и Хасан Абдулов отбыли в аэропорт. Миленин готовился в дорогу к перевалу Дедушкина лысина. Богжанов оставался в Едникане.

Перед этим у Одинцова в присутствии Богжанова и Миленина произошел разговор с начальником базисной партии Четвероноговым. С того дня, как была получена телеграмма о том, что ему поручено возглавить олений транспорт из Едникана в поселок Молодежный, он стал молчаливым и раздражительным. Накануне вылета Одинцова, Четвероногов пришел к нему, остановился у порога и, прикрыв ладонью рот, заявил, что оленями ехать не может. Одинцов быстрым взглядом окинул его:

— Какая причина?

— Грыжа у меня.

Одинцов поморщился:

— Раньше от вас подобного заявления не приходилось слышать. Принесите справку от врача.

Николай вступил в разговор:

— Никита Константинович, пошлите меня, я согласен ехать оленями.

— Но ты не совсем здоров, — заметил Одинцов.

— Моего здоровья не на такую дорогу хватит.

Одинцов подумал минуту и согласился. Так неожиданно и быстро произошла замена.

…Сорок пять оленьих упряжек, выделенных оленеводческим совхозом, подошли к месту их расквартирования двадцать пятого ноября. Бригадиром каюров был Афанасий Слепцов. Здоровье его за время отдыха улучшилось, и он вернулся на работу.

Поручив своих оленей товарищам, он вошел к Богжанову, который последнее время жил в гостинице. Войдя в комнату без стука, Слепцов снял шапку, кивнул головой.

— Здорово, Миколай Петров. Олень готов. Поехали.

— Как же так, Афанасий, неужели перед дорогой чайку не попьешь? — засмеялся Николай.

— Не забыл наш чай? — весело улыбнулся Слепцов.

— Как можно забыть? За лето мы с тобой сколько выпили?

— Правильно говоришь. У якутов, если нет чай — голод. — На безбородом лице Афанасия появилось еще больше добродушных морщинок.

Пока шло чаепитие, люди партий укладывали на нарты палатки, печки, спальные мешки, ящики с посудой и продуктами. Собрались быстро. Всем было уже не привыкать к этому делу: собирать и разбирать лагерную «амуницию».

Перед самым отъездом (с Богжановым ехало шестьдесят человек), все побывали на рации, чтобы попрощаться со Степаном Бедой. Они хорошо понимали, насколько трудный путь предстоял отряду Миленина к перевалу Дедушкина лысина.

Николай к своей нарте подошел в сопровождении Миленина. Пожимая на прощанье руку, он спросил:

— Когда ждать на базе?

— К новому году постараюсь приехать, — ответил Миленин.

Богжанов в эту минуту почувствовал себя виноватым перед Милениным, перед его женой. Из-за него Миленину не разрешили осенью выехать к перевалу. В управлении экспедиции, основываясь на первой информации Богжанова о ходе работ, пришли к убеждению, что астропункты в районе перевала не будут готовы в этом году. На самом же деле, хотя и зимой, но все пункты успели построить, успели их отнаблюдать, за исключением Заоблачного.

Ко всему прочему, Николай не любил расставаний. Он торопливо простился с Милениным, привязал к нарте Норда и уселся сзади Слепцова. Почему-то в эту секунду ему вспомнилась Ирина. И сердце сразу наполнилось горечью и ревностью.

Над рекой живыми струйками бежала поземка. Впереди простиралась широкая долина, над которой плавала бледная муть. Торосистый лед у берега повставал на дыбы. Транспорт удалился, его не было видно. На поселок Богжанов не оглядывался. Ему почудилось, что от людей они далеко, далеко…

Молчал Богжанов, молчал и Слепцов. Монотонно поскрипывали полозья. Николаю пришли на память стихи Володи Снегирева, которые тот читал в праздничный ужин:

В этот момент санки стукнулись о торос, накренились и Николай вывалился в снег. Олени остановились не сразу. Ему пришлось бежать вдогонку метров триста. Падение и бег встряхнули Николая. Он вскочил на нарту, сел верхом на ящик и крикнул Слепцову:

— Гони!

Старик, казалось, только этого и ждал, замахал над головой длинным шестом. Олени гордо закинули ветвистые рога и, широко ставя ноги, понеслись. Из-под копыт летели комья снега, откуда-то взялся ветер, и вся нарта, окутанная снегом, неслышно заскользила по ровной речной долине…

…Так началась очередная дорога длиной в несколько сот километров по Камкалу.

Прошел не один день в пути. Все было бы ничего, но длинен час на морозе. Желтое солнце не надолго выглянет из-за гребня и, убедившись в своем бессилии, опять спрячется за изломанным горизонтом.

Люди больше молчат. Только поскрипывает снег под полозьями, свистит пар, вырываясь струями из ноздрей оленей, да взвизгнет Норд, запутавшись в веревке. В природе все оцепенело, замерло. Вздрогнут люди, когда ахнет, как из пушки, треснувшая скала или глухо осядет лед на реке. И опять все замирает, погружаясь в гнетущее безмолвие.

Олени бегут, бегут по долине, рассекая грудью морозную дымку, а пейзаж все тот же и, кажется, нет конца дороге. Люди и олени на этом бесконечном пространстве выглядели маленькими муравьями, которых кто-то забросил в неведомую землю, и они теперь торопятся вырваться туда, где много людей, где жизнь кипит ключом.

Но это было не так. В каждом человеке билось горячее сердце, работала мысль, и человек чувствовал себя хозяином всего. Он не просто осматривал окружающее, а видел вещи понятные и совсем не страшные и чувствовал себя не таким уж маленьким.

Сосед Федотова по нарте все молчал, молчал и вдруг произнес:

— Кругом мертво!

— Ну и что же? — возразил Федотов. — Пусть мертво, а у нас в ящике есть галеты и консервы…

Собеседник вздохнул и промолвил с грустью:

— Холод-то какой!

Федотов в ответ:

— А у меня спички есть. Дров сколько хочешь! Вот остановимся на ночлег, поставим палатку, растопим печку, — он похлопал рука об руку, — суп сварим густой, попьем чаю крепкого!

Набока и Нурдинов ехали на одной нарте. Они спорили. Нурдинов, как всегда, резко говорил:

— Вот ты Жорж, братом хвастался, что он доклады хорошо делает и в политике силен. А как ты его силу понимаешь?

— Как надо, так и понимаю, — ответил Жорж. — Умен, на любой вопрос даст ответ. А если надо кого, то так отчистит.

Нурдинов усмехнулся, что-то вспомнил и начал рассказывать:

— Демобилизовался я в сорок пятом осенью и приехал домой в деревню. Трофеишки кое-какие были, месяца два прожили. А потом туго стало. Хлеба в колхозе авансом не дают, заработков нет. Ломаю голову… Узнал из газеты — вербуют на Север. Я оформился. С семьей-то, с деревней расставаться жалко. А нужда заставляет.

Узнал про это наш председатель райисполкома, вызывает меня и начинает стыдить: и такой я, и сякой, сознания не имею. Ты, говорит, должен пример всем подавать и на трудности не обращать внимания. Я рассердился и говорю: «А вы какой пример подаете? Жалование у вас неплохое, а в войну в нашем колхозе без денег взяли двух поросят, телку и три воза сена. Где же сознание? Где пример?» — Затопал он ногами и крикнул: «Я с врагами советской власти не желаю говорить!»

Во, куда повернул! Не сказал, что я его враг, а сразу хватанул куда! Власть наша, а он — чужой и к власти-то его бы допускать не надо. Сила, брат, не в словах, а в примерах.

— Что ты этим хотел сказать? — спросил Жорж.

— Объяснять нечего, сказано и так ясно! Пример надо подавать. Как в армии учат: не только рассказом, но и показом!

К Богжанову на одном из перегонов подсел Снегирев.

— О чем задумался, Николай Петрович?

Николай посмотрел на разрумянившееся от бега лицо Володи, обвел взглядом панораму и поинтересовался:

— Володя, ты часто вспоминаешь город?

— Как не вспоминать?! В городе я особенно люблю вечернюю пору, когда в трамваях, в автобусах Толкотня, девушек много… — Володя немного помолчал и продолжал: — Мне порой хочется забраться в самую гущу, где много, много людей и всех взять под руки!

— У меня тоже появляется такое желание, — признался Николай. — А кто живет безвыездно в городе, никогда этого чувства не поймет. По-моему, было бы полезно, — засмеялся он, — всех горожан на какое-то время вывезти из городов и заставить поработать в тайге.

Их разговору помешал Слепцов. Он указал рукой на берег.

— Место самый учугей. Остановку надо делать.

Работа по устройству ночлега шла быстро: одни, вооружась пилами, валили сухие деревья, другие кололи лед в реке для воды, третьи, предварительно притоптав снег, ставили палатки.

Прошло не больше десяти минут, и из коленчатых труб повалил дым. В палатке Богжанова находились Карпов, Глыбов, Снегирев и Вехин. Карпов опять работал завхозом.

Вехин притащил большую охапку хвои, лег на нее и зубоскалил:

— Хороша перина! Вот сегодня храпанем! Интересно, какая невеста приснится жениху на новом месте?

Разбросав хвою по палатке, ее накрыли оленьими шкурами. Получилась мягкая постель. Правда, от нее несло холодом но, это будет длиться недолго. В умелых руках печка послушна. Не пройдет и часа, как можно будет снять не только шубу и телогрейку, но и меховые безрукавки. На печке стояли открытые банки мясных консервов, чайник, в котором Слепцов толок ножом куски льда. С боку печки примостили замерзшую буханку хлеба. Освещалась палатка одной свечкой.

Все сидели тихо, покуривали в ожидании ужина. Только Вехин мудровал со сгущенным молоком. Ему вдруг захоьтелос мороженого. Рецепт приготовления его у Вехина был прост: в кружку положил несколько столовых ложек сгущенного молока, потом руку просунул под полу палатки и, ухватив горсть снега, высыпал в кружку. Затем молоко и снег минут пятнадцать взбалтывал ложкой, без умолку говоря обо всем, что на ум взбредет.

— Болтал бы одной ложкой, а языку дай отдых! — укорял его Снегирев.

В соседней палатке, где находились Жорж и Нурдинов, резались в дурака. Условия были такие: играют двадцать партий, кто останется дураком большее число раз, тот утром встает первым и растапливает печку. На первый взгляд наказание легкое. На самом деле, приятного в этом занятии мало.

…Раннее утро, в палатке полумрак, печка холодная. Если на улице мороз пятьдесят градусов, то в палатке градусов тридцать. Люди похрапывают в спальных мешках. И вот кто-то подает голос:

— Жорж, что дрыхнешь? Пора вылезать. Проиграл вчера.

Жорж ворочается, пыхтит. Голос опять понукает:

— Хватит нежиться! Слышишь, в других палатках проснулись.

Жорж еще медлит немного, а потом, работая руками и ногами, торопливо выбирается из мешка и начинает приплясывать около печки. Остальные лежат, хохочут над ним и ждут, когда в палатке потеплеет. Затем следует умывание снегом, завтрак, короткие сборы и — марш в путь-дорогу. Опять оленьи упряжки вытянутся гуськом, а люди на нартах сгорбиться, чтобы сохранить тепло. Опять поплывет навстречу долина, окутанная морозным туманом, заиндевевшие лиственницы по берегам, нетронутый чистый снег…

…На пятнадцатый день караван въехал в поселок Молодежный! Это был уже настоящий поселок! Палатки уступили место домам. В окнах был виден электрический свет. Земля становилась обжитой.

В производственном здании экспедиции появились цехи, правда, не такие огромные, какими они представляются большинству людей. Эти цехи занимали по одной — две комнаты: цех фотограмметрии, стереорисовки, большая лаборатория.

Люди приходили на работу к девяти часам, снимали свой номерок с табельной доски. Как и везде, день проходил по распорядку. Разница была только в том, что дорога от жилья до места работы занимала две-три минуты. Хозяйки имели возможность сбегать домой и посмотреть, не пригорела ли каша на керосинке… Жилье, работа, магазин, клуб, — все было в куче, так близко, что и в мороз можно было пробежать раздетому. Народ жил открыто, дружно, большим коллективом. Наступит праздник — во всех домах песни. Привезли кинокартину — идут все, как по команде. Появится новая книга — пойдет по рукам, пока не зачитают…

Установившийся ритм жизни был нарушен приездом людей из Едникана. В сумерках у конторы экспедиции появилась большая толпа бородатых мужчин, запорошенных инеем. Инеем были покрыты шапки, шарфы, бороды, брови, на ресницах и усах висели сосульки. Неудивительно, что выбежавшие из домов первое время не могли узнать в этих бородатых незнакомцах своих старых товарищей и друзей.

Леснов долго тряс руку Богжанову, смеялся и повторял:

— Настоящий Дед Мороз!

К Богжанову подошел Одинцов, Хасан, еще какие-то новые люди, которых Николаю встречать не приходилось. Появилось много женщин. Группа людей человек в двадцать, с которыми поздоровался Леснов, на его вопрос «Что бы хотели с дороги?» — в один голос заявила:

— Баньку, баньку, да пожарче!

Николая проводил в предназначенную для него комнату комендант экспедиции. Он распахнул дверь и сделал широкий жест рукой:

— Милости просим! Вот это ваши апартаменты. За вами — новоселье. А за уют надо благодарить наш женсовет, организованный Ириной Сергеевной.

Николай переступил порог, с любопытством рассматривал комнату. Ему как-то не верилось, что все это происходит на самом деле, что с этого дня он станет жить в комнате и когда будет заходить в нее, ему не придется сгибаться в три погибели. Особенно его тронули занавесочки на окнах. Пусть простенькие, из марли, они в сочетании с картинками из журнала, прибитыми к стене, создавали что-то домашнее, уютное, родное. Николай разделся, сел за стол и, потянувшись, произнес:

— Один полевой сезон закончили!

Он привстал, с улыбкой посмотрел на коменданта, который все еще стоял у дверного косяка и добавил:

— Начнем готовиться к новому!

Комендант был невозмутим и к словам Богжанова отнесся безучастно. На его лице было написано желание что-то сказать.

— Дружный женсовет у нас соорганизовался, — начал он, — вот только беда Ирина Сергеевна уезжает…

— Как! Куда?! — вспыхнул Богжанов.

— С мужем у нее нелады. Вроде и ушла она от него… Рожать ей скоро… Ирина Сергеевна совсем уезжает и билет купила на самолет.

Комендант потоптался еще у двери и вышел, сказав:

— Ну, располагайтесь, отдыхайте.

Николай впал в какое-то оцепенение. Руки у него безвольно повисли. Потом он встрепенулся, ни о чем не думая, машинально оделся. Так же машинально пошел к выходу. Скрип дверных петель заставил его вздрогнуть. По узенькой тропинке, протоптанной в глубоком снегу, Николай пошел к дому, в котором поселились Володя Снегирев, Глыбов, Набока, Нурдинов и Иван Вехин.

На полдороге он остановился, в задумчивости посмотрел в звездное небо. На востоке скользнула по темному бархату звезда, оставляя за собой бисерный светлый шлейф. У самого горизонта она вспыхнула ярко и исчезла. На секунду эта вспышка осветила поселок, лес, горы. Горы, спокойно-величавые, таящие в себе неведомую силу, внесли какое-то успокоение.

Николай жадно вдохнул студеный обжигающий легкие воздух и пошел в дом. Там уже все были в сборе, готовились отметить благополучное возвращение на базу.

— Николай Петрович, подождем немного, — сказал Глыбов, — обещал прийти начальник экспедиции.

Леснов пришел вместе с Ириной. Когда все уселись за столы, Леснов внимательно посмотрел на обветренные лица и, пряча добродушную улыбку в усах, спросил:

— Нравится в комнатах? Поди истосковались по теплу?

Вехин приподнял правое плечо, почмокал губами и ответил:

— У костра лучше. Там делаешь все одним разом и получается все быстро: обед варишь, чай кипятишь и одежда на тебе сохнет…

Все засмеялись.

— Что верно, то верно, — поддержал Снегирев, — у костра помечтать приятно и думать легко. Мысль бежит, бежит и ничто ей не мешает!

Николай посмотрел на Ирину. Исхудалое лицо ее, уже носившее признаки беременности, было грустным, отрешенным от всего окружающего. Она зябко куталась в шаль и не поднимала глаз. Какая-то сила подняла Николая с места. Он встал и голосом, взволнованным от очень сложного, необъятно широкого чувства, сказал:

— Так выпьем за будущие наши костры! За наши встречи у них! За нас, за всех!

Ирина подняла глаза, и они встретились взглядами. Что-то дрогнуло в ее лице. Оно перестало быть отчужденным, замкнутым, и большие серые глаза Ирины глянули в самую душу Николая доверчиво и просто.

— Стой! — привскочил с места Анатолий Глыбов. — За нас выпьем вторую, а первую рюмку я предлагаю выпить за Миленина, за Степана Беду, за всех тех, кто в данную минуту идет или едет по тайге и эту ночь будет спать не на кровати, а на земле в мешке, в палатке.

Все шумно подхватили тост!..