Володя Снегирев, без шапки и без пальто, весь испачканный копотью, вбежал в комнату к Глыбову, который все еще был болен. Увидел себя в зеркале, он рассмеялся.

— Как негр!

— Отчего загорелось? — требовательно и серьезно спросил Глыбов.

— Вот, убей, не соображу! — Как будто сговорились все, разошлись: кто в кино, кто в-гости. Николая Петровича тоже нет. А жильцы сгоревшей палатки — Вехин, Нурдинов и Набока — с обеда гуляют с Карповым… Вы ведь, наверно, слышали: Карпов сегодня припрятанное золотишко сдал и рассказал Тамаре Басковой о золотоносном ключе. Она ему сказала, что в случае, если это подтвердится разведкой — он получит крупную награду. Вехин ухватился за это, пристал к Карпову, — ставь магарыч и баста… Вехина знаете — от него не так-то легко отделаться.

Печку в их палатке растапливал Федотов. Он признался, что на дрова плеснул керосина… За пять минут от палатки и следов не осталось: вспыхнула, как порох. Все дочиста сгорело, остался один карповский дубовый сундучок…

— Пойду-ка умоюсь, а то самому на себя смотреть страшно…

Выскочив из дома, Володя увидел четырех бегущих людей. Первый из них — Карпов — несся, сломя голову, а остальные трое бежали следом и что-то кричали. В преследователях Володя узнал Набоку, Вехина и Нурдинова.

Как выяснилось, полдня они провели мирно, Карпов угощал всех.

Вдруг в дом, где они пировали, вбежал Степан Беда и крикнул, что их палатка сгорела. Вехин его слова пропустил мимо ушей, а Набока, сделав барский жест заявил: «Нищему пожар не страшен. Садись, Степа, к нашему столу. Горилку пей, сало ешь…»

Карпов побелел, как ошпаренный выскочил из-за стола и выбежал на улицу.

— С ума спятил? — удивился Степан.

Нурдинов, Набока и Вехин побежали за Карповым.

Теперь они пронеслись мимо Снегирева, и тот невольно побежал за ними. Подбегая, они увидели, что Карпов роется в пепле.

— Что вы ищите? — спросил Снегирев Карпова, который разгребал пепелище руками. — Если сундучок, то он у меня дома.

Карпов вскочил и побежал к палатке Снегирева. Там он кинулся к обожженному сундучку, который стоял на нарах, и как ребенка прижал к груди. Вид Карпова испугал Володю. Перед ним сидел на нарах безумный человек, с красными глазами, у которого дрожали руки, плечи, тряслась голова.

— Что у вас там? Ценность какая, что ли, — спросил Снегирев.

Карпов на минуту смешался:

— Жена у меня померла… Колечко ее вот здесь, — и он погладил крышку сундучка. — Единственное, что осталось от нее. Хочешь покажу?

Карпов стал искать в кармане ключ, но не мог найти.

— Где я мог его обронить?

— Не надо, — остановил его Снегирев.

На какую-то долю секунды их взгляды скрестились. Карпов остался в палатке, а Снегирев пошел опять к Глыбову…

Выслушав Володю, Глыбов долго молчал.

— Говоришь, похож на сумасшедшего?

— Да. И ребята, которые были с ним, тоже подумали, что он рехнулся. Но я другое заметил в нем: сильный испуг, какой-то страх. Чего-то он боится…

Глыбов облизал сухие губы и попросил принести воды: Час тому назад он мерз в жарко натопленной комнате, а сейчас навалился жар, голова раскалывалась, рубашка прилипала к телу. Володя нетерпеливо начал повторять рассказанное.

— Ты, Володя, по-видимому, не даешь себе полного отчета в том, о чем только что говорил, — прервал его Глыбов. — По-моему, нет более страшного преступления, чем без вины заподозрить человека, беспричинно запятнать. Эти пятна смыть трудно… Мой совет — не торопись с выводами…

На другой день Володя встретил Карпова. На мизинце правой руки у того поблескивало золотое колечко.

…С некоторых пор среди работников экспедиции радист Степан Беда, помощник Миленина, стал самым популярным человеком. Надо сказать правду, работал он последние три недели больше всех. С приездом партии от перевала Дедушкина лысина к нему понесли массу телеграмм. Телеграммы посылали во все концы: в Москву, Ленинград, Харьков, в деревню Марьино Ивановской области. Навстречу им из поселка Молодежный шла вереница вестей от родных, товарищей и любимых.

Какая была радость получить бумажку с несколькими словами, нацарапанными простым карандашом! Получив ее, человек отходил в уголок и перечитывал несколько раз, не обращая внимания на описки небрежного Степана. Кое-кто, прочтя, посуровеет. Товарищи тут как тут:

— Что случилось?

Так было с Глыбовым. Он помедлил и ответил:

— В июле матушку похоронили…

Были и другие вести. Адресат заулыбался, покраснел и во всеуслышание объявил:

— Ребята, у меня сын родился!

К нему сразу полезли.

— А назвали как?

Нурдинов оглядел всех счастливыми глазами:

— Вовкой! — и вытер вспотевший лоб.

Во многих телеграммах в конце стояли имена: «Надя, Маша, Галя»… По подписям было легко судить о содержании.

Дороги, ох, как дороги были эти коротенькие телеграммы для тех, кто с июня и по октябрь работал и жил в горах.

Самым частым посетителем рации был Володя Снегирев. Отец у него погиб в первый год войны. Мать, эвакуировавшись в Куйбышев, умерла в сорок втором году. На руках семнадцатилетнего Володи остались две маленькие сестры. Он был для них наставником во время коротких наездов, единственным близким родным и кормильцем. Жили они со старухой, дальней родственницей, которая тоже была на его иждивении. Володя, как заправский семьянин, покупал сестренкам платья, пальто, ботинки. Бухгалтерия экспедиции ежемесячно переводила им из его зарплаты тысячу рублей. Старшая сестра уже училась в десятом классе, а младшая в седьмом.

Богжанов получил несколько телеграмм от сестры и от родителей. В телеграммах сообщали, что живут хорошо, но были очень обеспокоены его молчанием.

Миленин чуть ли ни каждый день получал телеграммы от жены. Приехала она в поселок Молодежный в августе. По слухам, она была писаная красавица. Миленин рвался к ней всей душой. Но и тут он оставался внешне невозмутимым: прочтет телеграмму — и никому ни слова, лишь улыбнется красивыми губами и слегка поведет рыжеватой бровью.

В один из дней пришла служебная телеграмма, которая, казалось, должна была огорчить его. Но на породистом лице Миленина не отразилось ни печали, ни огорчения. В телеграмме было сказано, что Миленин, как только встанут реки, должен выехать на оленях в район перевала Дедушкина лысина и произвести определение двух астрономических пунктов.

— Возьми меня в помощники, — обратился Богжанов к Миленину, узнав о телеграмме.

— Шутишь? — усмехнулся Миленин.

— Почему? Вполне серьезно.

— Начальство не согласится. К тому же побаиваюсь: не будет ли тесно двум медведям в одной берлоге…

— Удивляюсь я тебе, — задумчиво сказал Богжанов, — столько ты исколесил за лето, а на эту поездку смотришь, как на загородную прогулку…

Миленин пригладил волнистые волосы, разнеженно привалился к спинке дивана.

— Дороги мне всегда сулят что-то новое. Одновременно — это интересная работа. Хорошо жить в доме? Хорошо! И я говорю хорошо, приятно. Но все же мне чего-то не достает. Как будто ты всего достиг, ко всему пришел и дальше идти некуда… Понимаешь, исчезает цель, стремиться не к чему…

Их разговору помешал приход Степана Беды.

— Куда она запропастилась? Вот оказия, — говорил он сам с собой, остановившись у порога и простуженно шмыгая носом.

Степан долго искал что-то по карманам, путаясь в длинных рукавах полушубка. После того, как были выворочены все карманы и осмотрена шапка, он, наконец, вспомнил, куда была положена «оказия». Степан снял валенок и вытряхнул на пол измятую бумажку.

Это была телеграмма из штаба экспедиции. Она предписывала начальникам партий со своей документацией вылететь самолетом на базу экспедиции. Остальной инженерно-технический состав и рабочие, как только встанут реки, должны были выехать на оленях. Возглавить эту группу предлагалось начальнику базисной партии Четвероногову.

Телеграмма поступила в канун октябрьских праздников. В доме, юрте (которая превратилась в маленький клуб), в палатках шла подготовка к торжествам. Праздничное дыхание страны чувствовалось и здесь — в далеком северном краю. Не было, правда, многометровых кумачовых полотнищ, разноцветных гирлянд иллюминаций, но пятиконечные алые звездочки, укрепленные на юрте и на коньке дома, весело сияли по ночам. На фасаде дома был прибит плакат: «Миру мир!» Немного пониже — другой: «Вперед к коммунизму!»

И вот пришел праздник. Кремлевские куранты отбили полночь, московский диктор пожелал слушателям спокойной ночи, а здесь, в поселке Едникан, люди пробуждались ото сна, встречая новый день, который начал свой путь по необъятной территории страны.

Николай, свежевыбритый, в новом костюме, пришел в палатку, где накрывали стол для завтрака. Собралась вся партия. Николай поднял бокал, улыбнулся, тепло посмотрел в глаза ребятам, сказал:

— В городах, друзья, за праздничные столы собираются после демонстрации, а мы вот за завтраком собрались. Думаю, простят нам. За разведчиков! За великий праздник!..

…К десяти часам около дома собралось больше ста человек. Это была крепкая дружная семья. Залатанные брюки и пиджаки, помятые кепи, с первых дней приезда в Едникан пошли в утиль. Оделись во все новенькое. Осунувшиеся в горах лица стали округляться.

В смысле головного убора выделялся один Вехин. Он сшил к празднику беличью шапку. Шапка получилась на славу. Сверху мех, внутри мех и длинные уши, украшенные беличьими хвостиками.

Вскоре из дома вышел Одинцов. Приветливо помахав рукой собравшимся, он подошел к Богжанову:

— Николай Петрович, ты по военному чину самый старший у нас, так что давай выстраивай.

Николай сделал несколько шагов по дороге, вытянул руки в сторону и подал команду:

— Становись!

С шутками и смехом все выстроились в колонну. В голове ее шли Миленин, Одинцов, Хасан и Глыбов. Сзади Одинцова шагал Вехин, в той же шеренге находились Снегирев, Жорж и Нурдинов. Степан Беда, как самый маленький, шел замыкающим. Афанасий Слепцов, хотя в экспедиции уже не работал, но шел с ними.

Николай повернул голову к колонне и, взметнув черные крылатые брови, спросил:

— Может, споем?

— Споем!

— Давай запевай, — обратился Володя к Вехину.

— Какую?

— Дальневосточную партизанскую.

Вехин кашлянул в кулак и, озорно скосив глаза, запел:

Снегирев высоким, звенящим голосом подхватил:

Пока два голоса заполняли улицу — один немного глухой напористый, другой звенящий, молодой — остальные набрали побольше воздуха, выждали момент и дружно подхватили песню.

На площади перед школой уже собралась двухтысячная толпа демонстрантов. Услышав песню, люди повернули головы в сторону приближающейся колонны. Она влилась в общую массу, продолжая идти военным шагом, Когда подошли к трибуне, Богжанов подал команду:

— Стой!

На трибуне находились руководители районных организаций. В их числе был и Извин. Он еще издали стал махать рукой. Как только колонна остановилась, он сбежал по лесенке и, улыбаясь, стал жать руки своим новым знакомым.

После короткой речи секретаря райкома началась демонстрация. Труженики маленького северного поселка проходили перед трибуной торжественные и веселые. В свежем морозном воздухе переплетались звуки оркестра, гармошек, песен. На Красной площади эта колонна затерялась бы каплей в огромном море демонстрантов. Да разве это важно? Важно то, что здесь, в далеком Едникане, люди были охвачены тем же волнующим чувством, что и на площадях больших городов.