В середине ночи Богжанова разбудил чей-то испуганный крик. Николай раздетый выбежал из палатки. Босые ноги увязли в мокром снегу. У соседней палатки, которая блином лежала на земле, толпилось несколько человек. Они ухватились за ее полы и тянули в стороны.

Под палаткой кто-то барахтался. Но вот из-под полы вынырнул в трусиках большой человек и, охая, пополз по снегу на четвереньках. Из спального мешка показалась кудлатая голова Вехина. Он схватил за ногу человека.

— Стой! Куда ты? Тут все свои! Ха-ха-ха! — заржал Вехин на весь лагерь.

…Жорж спал богатырским сном, когда мокрая, тяжелая палатка осела и придавила его. Спросонья он не мог сразу понять, где находится и что с ним. Спальный мешок показался ему ловушкой. Рассудок к нему вернулся, когда Жорж услышал смех Вехина. Обескураженный, он поднялся с земли и дрожащими руками пытался застегнуть пуговку нательной рубашки, босыми ногами утаптывая снег.

— Вот страху набрался! — признался Жорж. Увидев озорное, смеющееся лицо Вехина, он посуровел и схватил вехинский мешок.

— Будешь мне еще озоровать? Признайся, ты обрезал веревку?

Вехин комком, вниз головой вывалился из мешка и уселся на снегу. Скрестив на груди руки, он убеждал:

— Милашка, успокойся! Я не грешен! Лошади веревки перегрызли, лошади…

Так и осталось невыясненным, кто же виноват: Вехин умышленно подрезал веревки у палатки или их перегрызли голодные лошади… В распадке, где две недели тому назад был разбит лагерь, корма было мало. Как на грех, круто изменилась погода. В небе заходили снеговые тучи, повалил большими хлопьями снег. С наступлением темноты лошади, дрожа от стужи, подошли к лагерю. Некоторые разгребали снег копытами, разыскивая траву, другие грызли ветки и кору на деревьях. Могли перегрызть и веревки.

Николай вместе со всеми посмеялся над Жоржем и распорядился, чтобы палатку не ставили. Жоржа пригласил к себе.

— Бульба обрезал веревки! Меня не проведешь. Я еще с вечера заметил, что он задумал какую-то штуку, — бурчал Жорж, залезая в спальный мешок на новом месте.

— Здорово перепугался? — спросил Снегирев.

— Душа в пятки ушла, — признался Набока… — А какой сон снился! Будто захожу в дом и вижу: сидит красавица — губы у нее, как малина, коса лежит на высокой груди и ямочки на щеках. Увидела меня, улыбнулась и тут — на тебе…

— Дальше-то что?

— Что было дальше — это и я хотел бы узнать. Да вот палатка упала, — вздохнул Жорж и зарылся в спальный мешок.

— Да, дела твои неважные, если начали сниться косы да ямочки на щеках,! — дразнил Снегирев.

— Вехину это не пройдет так! — буркнул Жорж. — Я над ним тоже сыграю шутку… У-у-у, как у вас холодно!

— Ты с головой укройся, — посоветовал Богжанов.

— И то правда, — ответил тот, натягивая полушубок на голову.

Николай тоже укрылся потеплее, но заснуть не мог. Вначале усмехался, припоминая ночное происшествие, но потом настроение его изменилось. «Пожалуй, тут не до смеха, когда лошади начали грызть веревки», — подумал он. Не дожидаясь утра, Николай оделся и пошел к костру. У огня сидели Слепцов и Нурдинов. Над костром был натянут брезент. Николай уселся на бревно рядом с Нурдиновым, подбрасывая на ладони красный уголек, прикурил и спросил:

— А ты почему не спишь?

— Корма совсем нет. Скоро лошадь все подыхай! — недовольно ответил Нурдинов.

— Снег много, — поддержал Слепцов, — нарты надо.

— И сам в них впрягайся, — пробурчал Нурдинов. — Неделю тут поживем — лошади совсем похудеют.

Богжанов молчал. Остаток ночи он провел под навесом. Дела партии складывались самым отвратительным образом. Утро тоже не принесло облегчения. Снег валил, как из прорвы.

Разговор с начальником экспедиции по рации Абдулова, происходил на третий день после начала снегопада. Леснов выслушал сообщение о ходе работы, не сразу ответил. Рация молчала минут двадцать. Это время Николай сидел, как на иголках. Брешь из четырех пунктов на стыке двух триангуляционных звеньев могла свести на нет работу, выполненную несколькими партиями этим летом. И, в основном, по вине Богжанова. Слишком он увлекся работой на сети в устье Дюмеляха. Николая угнетало и то, что в настроении народа произошел перелом: люди стали задумчивыми и неразговорчивыми. До этого жизнь в лагере кипела ключом. После встречи с Абдуловым и с приездом базисной партии, людей собралось небывалое число — восемьдесят человек. Бивуак выглядел поселком: стояло два десятка палаток, каждый вечер около них горело несколько костров, пели песни, голосисто наигрывала гармошка.

Последние же два дня люди редко выходили на улицу, сидели в палатках маленькими группами.

Распоряжение Леснова прекратить работы и выехать в Едникан не принесло облегчения Николаю. Он хорошо понимал, какого труда стоило Леснову дать такое распоряжение.

Богжанов познакомил с содержанием радиограммы инженерно-технический состав партий.

— Ну, вот, видите — и Леснов моего мнения, — лукаво подмигнув присутствующим, проговорил Четвероногов, начальник базисной партии. — Я говорил, что надо ехать на зимние квартиры.

— Ехать нельзя! — отрезал. Богжанов. — Снег еще может растаять. Но не это главное. Вы читаете радиограмму, но не читаете мыслей начальника экспедиции. Разрыв между звеньями так и оставим?

— А это позвольте вас спросить — оставить его или залатать? — усмехнувшись заметил Четвероногов. — Мы свое дело сделали — базис измерили. А в смысле пунктов — печаль ваша. Мы имеем свое задание, Абдулов — свое, у вас — свое, Картина совершенно ясна.

— Ну и уезжай! — бросил ему в лицо Абдулов. — Обойдемся и без тебя! Поезжай, да поскорей!

— Николай Петрович прав, надо приложить все силы, чтобы ликвидировать разрыв, — заявила Ирина.

— Вам бы лучше помолчать, из соображений этики… — намекнул техник из партии Абдулова. — Здесь решаются не любовные дела, а производственные.

Богжанова взорвало.

— Выйдите, — сквозь зубы процедил он.

— Что ж и выйду, — заявил техник и, набычив голову, направился к выходу.

В палатке воцарилась неловкая тишина. Николай кусал губы от злости и не находил слов.

— Может, в самом деле, надо кончать, — неуверенным тоном начал помощник Абдулова. — Распоряжение есть приказ, Я так понимаю.

— Трудненько зимой работать, — раздался чей-то голос в углу.

— Продуктов не густо осталось, — напомнил другой.

Богжанов понял: мнения разделились.

Было решено поговорить со всеми работниками трех партий.

Николай говорил горячо, призывая закончить работу. В конце выступления заявил, что предлагает остаться добровольцам. Кто не согласен, может ехать.

— Вы не правомочны распоряжаться моей партией, — выкрикнул Четвероногов. — Ребята, пошли собираться в дорогу! Любителей командовать много найдется.

Из партии Четвероногова, которая стояла отдельно от всех, выдвинулся рабочий по прозвищу Усач. Он разгладил усы и неторопливо заговорил:

— Что же получится, когда в одном доме будет три хозяина? Без командира нам жить никак нельзя. Но по-моему, соль кроется в том, что надо отличать любителей командовать от тех, кто умеет командовать.

— Это фразеология, — перебил его Четвероногов. — Эту песню мы наизусть знаем. Богжанову пункты дороже людей.

— Мой сказ короткий, — продолжал рабочий, не обращая внимания на выкрики Четвероногова, — мы делаем одно дело, а потому прошу Николая Петровича принять меня к себе.

С этими словами он направился к людям партии Богжанова. Вслед за ним вначале по одному, а потом группой, перешли остальные. С Четвероноговым осталось всего пять человек.

«Победа»! — пронеслось в голове Богжанова, и он облегченно вздохнул.